1. Естественность.

"Разбитый компас" – журнал, развивающийся по естественным законам литературного процесса, а не рептилия, пресмыкающаяся в том или ином заранее указанном направлении в зависимости от дозы и способа получения денежного наркотика.

Я намеренно перенёс эту публикацию во второй номер. Мне хотелось, чтобы программа моего журнала являлась не пустопорожней "декларацией о намерениях", а вырастала из естественного хода событий. Ведь дело должно заключаться не в механической подгонке материалов под заявленную схему, а наоборот – программа должна отражать естественное развитие журнала, служить лишь некоторый прорисовкой реальной ситуации.

К сожалению, развитие журналов у нас происходит совершенно иначе. Сначала пишется БУМАГА. В бумаге заявляется, что некая группа людей хочет издавать журнал новых русских "литераторов" (или "филологов", "культурологов", "экономистов" и т.п. – нужное подчеркнуть). Считается, что таким образом приватизируется конкретный участок культуры: структурализм, психоанализ, постмодернизм, футурология, неокантиантство, правый андерграунд, палеокейнсианство. Далее, под разработку участка тем или иным способом (государственные дотации, субсидии общественных и научных фондов, отчисления на рекламу крупных фирм, помощь заграницы) получаются ДЕНЬГИ. Потом деньги проедаются. Проедаются, как правило, быстро и неопрятно. Через годик-другой, после последнего ужина, журнал закрывается. Однако к этому времени члены редакции успевают несколько поправить своё униженное социальное положение: получают отклики в прессе, совершают зарубежные турне, нарабатывают связи с западными научными центрами. Банкротство оборачивается "скачком из царства необходимости в царство свободы" – переходом к третьесортной, но западной жизни: например, к стажировке в европейских или американских университетах и к чтению в оных курса лекций о русской культуре. Таким образом очередная группа социальных паразитов завершает цикл полного превращения в "несоветских людей".

На этом пикник на обочине заканчивается, и всё бы хорошо, но часть духовного ландшафта нашей, – всё-таки иногда, не очень часто, надо употреблять высокие слова, – нашей РОДИНЫ изгаживается. Причём дело не ограничивается мятой бумагой и ржавыми консервными банками. Изгаживание происходит всерьёз и надолго – с эрозией почвы, с зашкаливанием счётчика Гейгера. Поскольку между беспорядочным захватом ничейной территории и идентификацией себя с некоторой частью духовной жизни нации есть определённая разница, то духовное и интеллектуальное самозванство приводит не только к простому обману конкретных людей, – речь идёт о профанации самого предмета и метода исследования и в конечном счёте о понижении общего уровня национальной культуры. То, что понизить его сейчас дальше и некуда, – это ничего: понижение происходит с УПРЕЖДЕНИЕМ, НА БУДУЩЕЕ.

"Журнал" – это, прежде всего, "подборка текстов". Если журнал действительно является журналом, то текст, публикуемый в нём, не только не проигрывает от соседства с другими текстами, но наоборот приобретает дополнительное измерение. В советских журналах происходит обратное. Даже заведомо сильные публикации выглядит неуместно, и Макс Вебер, Тойнби или Гейзенберг превращаются на советском пире в полоумных свадебных генералов: "Люди, выведите нас отсюда!" В ложном контексте мощнейщие интеллектуальные источники искривляют пространство неправильно, так что мысль читателя не ускоряется вдоль этих огромных масс по правильной и логичной траектории, а запутывается и гаснет. Вместо "Вех" получается мусор. Мусор, который МЕШАЕТ читателю.

Характерна сама "динамика" выхода подобных изданий. Любой журнал (явление кроме всего прочего растянутое во времени) очень важно "начать", то есть ПРАВИЛЬНО задать направление и уровень. Дальше многое сложится само собой – естественный идеологический процесс, запущенный умелой рукой, будет приобретать всё большую автономию. Современные журналы у нас начинаюся совсем иначе. Считается, что наоборот, первый номер ПРОБНЫЙ, что это скорее заявка на будущее, хорошее подкрепление для просьбы денег на дальнейшее издание и т.д. Таким образом речь идёт уже о потёмкинской деревне второго порядка, пробном экземпляре, сделанном исполнительным холуём для самого Потёмкина ("Соизволят ли Их Сиятельство в серию запускать?").

"Заявленные" советские журналы последовательно, методично изгаживают все области духовной жизни – направление за направлением, сектор за сектором... Раскрывает современный читатель какой-нибудь советский "Архетип", и вся европейская психология начинает вызывать у него презрительную усмешку. Открывает не менее советский "Логос" – и тысячелетняя традиция европейского рационализма предстаёт провинциальной болтовнёй. Дальше читать уже не хочется. Если в годы застоя была утешающая надежда, что где-то далеко, – там, где заходит солнце, – существует иной, высший мир, то сейчас нет и надежды. Есть неартикулированная, но твёрдая уверенность в том, что всё это болтовня "для дураков и детей". Взрослая реальная жизнь – это ларёк, тачка, зелень. В подобный постулат верят нагло, с религиозным фанатизмом, и делают всё возможное и невозможное, чтобы доказать его истинность и самоочевидность.

Отсюда первый пункт моей программы – я хочу, чтобы журнал "Разбитый компас" был... журналом. Это парадоксальный, но в наших условиях необходимый – и, увы, трудновыполнимый пункт. Ведь очень сложно СДЕЛАТЬ ход событий естественным, найти естественную форму существования в литературе.

2. Новое западничество.

а) политическая и культурная преемственность с исторической Россией как своеобразной, но органичной частью западного мира.

Грандиозная революция конца XVIII века возвестила начало новой исторической эпохи и приковала к себе внимание всего цивилизованного мира. Не менее грандиозная революция конца XX века, уже сейчас кардинально изменившая политическую карту мира, совершенно неинтересна. Цивилизованный мир отвернулся от России. Россия – это НЕ МОДНО. И действительно, распад ни много ни мало "второго мира"проходит под серым флагом. Это революция ничтожеств. Подлинная духовная революция – впереди. Она, конечно, произойдёт, потому что на самом деле масштаб современных событий грандиозен. Речь идёт о крушении величайшей в мировой истории тирании, тирании, поставившей под вопрос само существование человечества. На наших глазах рушится "второй мир" который, казалось, просуществует столетия. Изменяется сам вектор мирового прогресса, и это должно вызвать кардинальные изменения в духовной области. Духовная революция – впереди. И её надо подготовить. Потратив на это 5-10-15-20 лет. Пускай даже "жизнь".

Именно окончательное крушение коммунистической утопии выявило подлинный масштаб и событий начала нынешнего века. С точки зрения метаистории коммунистическая революция в России есть создание наиболее удачной, наиболее абсолютной и жизнеспособной "тени" западной цивилизации. Европейцы методично вытеснили всё гадкое и иррациональное, гнездившееся в лабиринтах их коллективного бессознательного, в Россию, превратив её в конце концов в "идеологическую свалку" IX века. История Европы нового времени была экологически грязной. Наиболее простой способ борьбы с загрязнением – "вынесение за пределы". Социальный сор направлялся в Америку и Австралию, духовный сор – социализм и марксизм – в Россию. Вредные доктрины были успешно персонифицированы, то есть вытеснены из собственного внутреннего мира вовне, причём прививка была сделана русским – заведомо интеллектуально слабому и, следовательно, наиболее восприимчивому и наименее опасному носителю. Кроме того, этнически далёких русских было "не жалко". Невидимое и уже поэтому смертельно опасное зло превратилось в видимую даже пятилетнему ребёнку "империю зла", которая пыжилась и кривлялась на задворках европейского мира, и уже из-за этого была смешна и, следовательно, не вполне опасна.

Возможно это наиболее важное интеллектуальным достижение прошлого века. После 1917 года впервые в мировой истории было создано "плохое государство". Плохое не по отношению к чему-либо, а плохое "вообще", само по себе. То есть "порочное", "не долженствующее". Бессмысленно говорить, что Англия и Франция, ведущие столетнюю войну, с какой-то ОБЩЕЙ ПОЗИЦИИ "плохие" или "хорошие". Бесмысленно говорить о плохой Франции Наполеона и хорошей Англии Питта. Попытка создать "плохое государство" была сделана по отношению к Германии после 1914 года. Эта попытка была настолько неудачна, что в конце концов привела к удаче, однако в свете событий в России частной и локальной. Когда немцы, доведённые до отчаяния "Версальским миром" (вещью в своём роде уникальной по наглости и подлости), решили "сыграть на понижение", место было уже давно занято, и обо всём немецком национал-социализме можно сказать словами Константина Леонтьева, произнесёнными им по поводу "реакции" Александра III: "И это ВСЁ?"

Восточные государства воспринимались Европой прежде всего не как плохие, а как "чужие". Тень себя необходимо было сделать на грани своего и чужого. В Средние века "тень" пытались сделать из Византии, проклятой "Низменной империи". Но внутренне в этом не было особой необходимости. Речь шла всё-таки об очередной политической стилизации, не больше. Истинная потребность в теневом корреляте наблюдается при достаточно большом усложнении внутренней жизни, соответствующем поведенческим реакциям подростка-интеллектуала. Этого уровня (с точки зрения индивидуальной психологии смехотворного) этнический организм Европы достиг к началу ХХ века. Возникла возможность многовариантного поведения. То есть прежде всего поведения "хорошего" и "плохого". Русские впервые в европейской и в мировой истории создали тип "плохого государства" и он, конечно, останется в истории человечества навсегда, как Афинский полис или Великая римская империя. Это некоторый тип реальности, идеологический эталон. Не плохой правитель, не плохой режим даже, а плохой тип государственной жизни. Не компьютер, а программа. Могла быть и другая программа. Социология, возникшая как самостоятельная дисциплина в европейской науке именно в это время, и есть способ социального программирования, начало политической рефлексии государства. Идеологические конструкции отрываются от социальной и экономической основы и превращаются в нечто самодостаточное. Соответственно государство впервые вполне превращается в орудие для осуществления некоторой программы. Естественно сначала было опробовано наиболее примитивное и очевидное программирование – программирование утопии. Ни с точки зрения социальной, ни с точки зрения экономической, ни с точки зрения политической никаких причин для СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ революции в России не было. Просто в России в силу ряда обстоятельств возник наибольший "зазор" между реально функционирующим государственным механизмом и духовной жизнью нации. Разрыв между идеей и осуществлением был максимально нагляден. Появился неизбежный соблазн написать что-нибудь "от руки". Ну, а как известно, первый программный продукт, создаваемый начинающим программистом, – компьютерный вирус.

Первое в мире искусственное, идеологически "сотворённое" государство было государством ВРЕДИТЕЛЬСКИМ. Смысл СССР был в уничтожении России (а затем и мира). Если советское правительство что-то создавало, то лишь затем, чтобы лучше и легче уничтожать. Ввернуть лампочку в расстрельном подвале, постелить на цементный пол коврик для пулемётчика – вот смысл советского "обустройства России". Элементом сознательного вредительства естественно являлось и его идеологическое прикрытие:

"Коммунисты приходят и уходят, а Россия остаётся. Укрепление СССР есть укрепление России. Присоединение новых территорий есть присоединение не к СССР, а в конечном счёте к России. Контроль над Восточной Европой, это по сути гегемония России, то есть осуществление вековечной мечты славянофилов." И т.д.

Всё это специально конструировалось "на экспорт" в секретных лабораториях ГПУ. Глупенькие "евразийцы", думающие, что в конце концов коммунисты им передадут захваченную Россию, ещё в 20-е годы у мыслящей части русской эмиграции не вызывали ничего кроме презрения. Но окончательно ничтожество евразийства стало ясно сейчас, когда, перед тем как уйти, большевики (и это естественно и иначе быть не могло ни при каких обстоятельствах) взяли и вычли из построенного ими СССР ВСЁ. Вообще ВСЁ. Россия оказалась в границах, по сравнению с которыми границы 1921 года – это чуть ли не апофеоз государственного могущества. Во многих отношениях даже фантастический "Брестский мир" давал России более выгодные условия для существования. Отняв Минск, Киев и Харьков, русским тогда всё же оставили Семипалатинск и Уральск.

Хотя бы на этих развалинах русской государственности следует наконец осознать теневую природу СССР, с которой никакая материальная и духовная преемственность невозможна. Именно это осознание явится окончательным окультуриванием России, то есть превращением её во вполне западное общество. Речь идёт, таким образом, о "новом западничестве". Старое западничество XIX века проиграло, так как странным образом видело в России, являющейся своеобразным, но неотъемлемым элементом европейской культуры, восточный мир, подлежащий стандартной вестернизации. Однако в результате разрушительной деятельности этого западничества сейчас общая ситуация и достигла стадии ЕСТЕСТВЕННОГО западничества. Россия действительно превратилась в азиатское государство, но... с европейским прошлым. Если западники видели в прошлом России восток, то сейчас в этом же прошлом следует увидеть запад. Если для западников вестернизация России была разрывом с её исторической традицией, то сейчас эта же вестернизация есть её восстановление. Таким образом, изначальный конфликт между западничеством и славянофильством теряет под собой реальное основание. Славянофилы – в отличие от западников не несущие личной вины за трагедию 17-го года и в этическом смысле являющиеся естественной опорой национального возрождения – оборачиваются в современном контексте последовательными и органичными западниками. Если в историческом прошлом славянофилы XIX века декларировали преемственность с эпохой Ивана Грозного, то сейчас речь идёт о преемственности с эпохой Пушкина и Достоевского. А тут спорить вообще не о чем.

б) Борьба с советским невежеством и обскурантизмом, то есть в конечном счёте с "советской культурой- как таковой.

В издательском деле существуют вещи провальные, заставляющие любого профессионала безнадёжно махать рукой. Одна из них – иллюстрация периодики многозначительными заумностями в стиле Босха, Брейгеля или Сальвадора Дали.

Тем не менее я, опять же сознательно, иллюстрировал первый номер своего журнала набившими оскомину офортами Гойи.

Чрезвычайно наивными были люди, мечтавшие, что после гнусной 75-летней тирании в России начнётся какой-то "расцвет культуры". Сейчас перед русской культурой стоят другие задачи. Взять швабру, метлу, мусорное ведро и вытереть лужи и убрать сор, нанесённый русскими в храм мировой культуры за годы советской власти. И это самое страшное, что сделала советская власть в области духовной жизни, – отвела русским такую роль в конце ХХ века. Что мог герой Оруэлла, раздавленный коммунистической Океанией? Только крикнуть в лицо палачу: "Большой Брат – дурак!". Грубо и глупо. Это и есть наиболее изощрённое следствие новояза – низвести уровень полемики до грубой ругани и таким образом навязать своё отношение к миру, свой уровень осмысления происходящего. Но делать вид, что ничего не произошло, – ошибка худшая, безнадёжная. И это прекрасно понимали ещё на заре философии. С чего начинается философия? Аристотель сказал: с холодного любопытства бездельника. Но у того же Аристотеля есть и другая мысль: всадить кинжал в сердце тирану – это величайшая доблесть для гражданина своей родины.

Именно как философ я прекрасно чувствую необходимую очерёдность интеллектуальных действий. "Нет ничего глупее неуместной мудрости". Так что стиснем зубы и возьмём метлу. Я это делаю сознательно и постараюсь доделать до конца. А конец наступит тогда, когда само упоминание имён советских учёных будет вызывать радостные улыбки, их появление на публике – гомерический хохот, а первые фразы – свист и требование освободить помещение. Когда их будут показывать детям: "Смотри, Ваня, – это подлец".

Вот почему в первом номере "Разбитого компаса" я, следуя традициям провинциального интеллектуализма, поместил рисунки Гойи. Ведь духовная ситуация в современной России действительно глубоко провинциальна. Мы живём в Испании начала прошлого века. В Англии – промышленная революция; Франция – осуществляет попытку грандиозной реконструкции Европы; в Германии – завершается строительство философии нового времени; на дальнем востоке Европы поднимается новая русская цивилизация. А в Испании жгут еретиков, изучают астрологию и хиромантию. Причём и то и другое делают без первобытного аппетита, а вполне буржуазно, рутинно. Средневековье безнадёжно и навсегда ушло, но средневековые чудовища ещё доживают свой век на госдачах, ещё прикреплены к каким-то лепрозориям и распределителям. Ещё преподают демонологию в местных университетах. Ещё по старой памяти нет-нет да и сожгут пару-тройку людей на центральной площади Мадрида или Кордовы. Офорты Гойи, эта причудливая смесь буржуазного реализма и религиозной символики, есть выражение бессильного недоумения человека, живущего не в своём времени, человека, волею судеб попавшего в далёкое прошлое и вынужденного проводить своё время в постоянной борьбе с архаичными чудовищами, то и дело вылезающими из телефонных или телевизионных трубок. Это и есть МРАКОБЕСИЕ в самом прямом и точном смысле этого слова. Индивидуальный договор с умником- одиночкой заменяется социальным контрактом. Мрачный карнавал "Фауста" превращается в мещанскую рутину. Вместо Короля Ада появляется легион башмачкиных, и Бес заменяется анонимным "мракобесием". Собственно, "погодой". С которой как же можно "спорить" – просто взять зонтик и одеть галоши. Бунт таким образом тоже превращается в быт, рутину... Или послушание, если говорить высоким штилем.

Советская власть нанесла такой удар по гуманитарному знанию (любимое занятие кремлёвских крестьян – "делать нехрена, пойдём что ли библиотеку сожжём"), наша страна дошла до такой степени одичания, что мы этого даже не понимаем. Нет даже персонификации зла, каких-нибудь "красных академиков", вроде Бухарина или Лысенки. Есть аморфная биомасса "советской интеллигенции", так что вместо полоумного Покровского мы имеем 50 000 советских "историков", воспитанных на "кратком курсе ВКП(б)". В стране есть газеты, но нет журналов, то есть хотя бы первичного ОБОБЩЕНИЯ, перехода в более широкий план умозрения. История заменяется уголовной хроникой, литература – политической графоманией "постмодернизма", философия – полемикой между "Завтра" и "Московским комсомольцем". Доходит до вещей неслыханных. У нас уничтожена СТАТИСТИКА. Если десять лет назад по крайней мере публиковались основные экономические показатели, то сейчас элементарнейшие сведения по демографии, социальной жизни и экономике исчезли со страниц советской периодики. Статистику заменили "рейтинги", и газетные полосы заполняют огромные росписи по рангам. Читатель, открывая очередной номер газеты, может узнать, что за прошедшую неделю какой-то Сосковец поднялся с 13-го места на 11-ое, Варенников с 74-го на 53-е, Моня Рябой опустился с 47-го на 69-ое, а Рувимчик, Нариманчик и Тайванчик остались на своих законных 3-м, 38-ом и 84-ом. Современную Россию захлестнула волна самого дикого невежества и обскурантизма. В парламент избирают фокусников и хиромантов. Ссылки на биоэнергетику или гороскопы становятся аргументами в научном споре. Российские средства массовой информации сообщают о смерти болгарской старухи-гадалки как о событии общемирового значения (это не шутка, это КОНСТАТАЦИЯ ФАКТА).

Наступила расплата за шестидесятничество, его принципиальную негуманитарность. Гуманитарное знание есть знание верховное, завершающее. Физик, биолог, математик может быть человеком зависимым, подчиняющимся. Гуманитарий-"прикладник" – музыкант, актёр, режиссёр – тоже. Историк, философ – никогда. ВНУТРЕННЕ зависимым – никогда. Шестидесятники сознательно или посвящали себя областям культуры по самой сути "дилетантским" – литература, кинематограф, или специальному знанию – какой-нибудь прикладной физике или биохимии. Это был принципиальный инфантилизм, спасающий от прямого конфликта с окружающим миром и одновременно сохраняющий внутреннюю цельность шестидесятника – существа, парадоксально соединяющего в себе некоторый индивидуализм с уже потомственной "советскостью". В результате за последние 30 лет в стране не появилось практически ни одного настоящего историка, экономиста, социолога, юриста, философа. Если уровень развития негуманитарных дисциплин за годы советской власти можно представить в виде зигзагообразной кривой, к тому же иногда двоящейся во всевозможных "ящиках" и "шарашках", то гуманитарное знание – это безнадёжная косая, ушедшая в конце концов глубоко за ноль. Вульгаризацию 20-х сменила фальсификация 30-40- х. Её в свою очередь сменила примитивизация 60-80-х. Если вы, например, сравните учебники по истории для средней школы, написанные в 40-50-х и 60-70-х годах, то поразитесь падению уровня изложения. Падению абсолютному, вплоть до словарного запаса и качества карт, которые в конце концов по степени деталировки стали напоминать карту СССР на пачке "Беломора". В области гуманитарных дисциплин было сделано всё мыслимое и немыслимое, чтобы наконец и саму фальсификацию свести от иногда остроумной лжи образованного негодяя до визга закомплексованного хама и затем – ещё дальше! – до патриархального передёргивания деревенского книгочея. Подобно "дубине народной войны", гвоздившей Наполеона на страницах толстовского романа, дубина деревенского невежества в руках кремлёвских павианов гвоздила и гвоздила гуманитарное знание все 75 лет советской власти. Гвоздила безостановочно, даже тогда, когда от такового не осталось и мокрого места. В 70-80-е годы среди советских историков, социологов, экономистов, философов прокатилось несколько волн "пустых погромов" – явление страшное, что-то вроде избиения слонов в маоистском Китае (вагон воробьёв = одному слону). Это конец.

В подобных условиях остаётся лишь одно, а именно "переход на личности": закрепление основных черт советской некультуры за отдельными персоналиями и их последующая дискредитация. Не научная (они в мире науки никогда и не существовали), а ЛИЧНАЯ.

В более широком плане речь идёт о СОЗДАНИИ естественной культурной ситуации для последующего САМОСТОЯТЕЛЬНОГО развития – естественной системы приоритетов, идей, организации культурной жизни. Чтобы не было советских смысловых рядов, которые нормальный образованный человек просто не понимает: Леонардо да Винчи, Кромвель, Ничипуренко.

в) Консолидация образованных классов России и создание русского общественного мнения.

При всех разговорах о коллективной собственности, акционировании предприятий и самоуправлении реальными собственниками могут являться лишь несколько процентов населения. В среднем – 4%. Это люди, обладающие таким количеством средств, которое позволяет им быть автономными от государства и, следовательно, действительно независимыми. Они всё и решают. Иногда диктаторскими методами, иногда, к счастью, демократическими. Процентная норма мистически соблюдаются во всех странах и, видимо, обусловлена как природой разделения капитала, так и самой природой человека – процентом социальных лидеров в человеческом стаде. В этом смысле социализм, отобравший собственность у этих 4%, был механическим нарушением некоторых биологических и экономических законов и уже поэтому заранее обрекался на фатальную неудачу. Однако когда естественный ход событий поставил наше общество перед грандиозной задачей возвращения собственности конкретным личностям, речь пошла о вывернутом наизнанку социализме, о разделе поровну и т.д. Разумеется, это было социальной демагогией и лицемерием. Власть придержащие прекрасно понимали, что реально собственность, настоящую собственность – не квартиру в пятиэтажке и подержанный "москвич", а нефтяные скважины и металлургические комбинаты – получат очень немногие. Эти немногие за последние пять лет и получили всё.

Но. При этом собственниками стали не 4%, а 0,4%. Остальные 3,6% не получили ничего. Более того, остальные 96% населения, в любом случае должны были получить что-то, заставляющее их примириться с фактом социального неравенства. Эти 96% тоже не получили ничего, и даже наоборот, были ограблены, потеряв свои более чем скромные сбережения. Социальная демагогия обернулась ограблением.

Далее. КТО получил, кто вошёл в эти золотые 0,4%? Реально стоявшие ближе всего к коллективной собственности коммунистические управленцы. Это справедливо. Потом уголовники. Учитывая "первоначальное накопление капитала", это тоже справедливо (хотя, конечно, НЕ В ТАКИХ ЖЕ масштабах). Но это всё. Из класса новых собственников была полностью исключена интеллигенция. Она должна была получить свою треть. Ну четверть. Ну 15%. Интеллигенция не получила ничего. А это был сравнительно наиболее здоровый и ДОСТОЙНЫЙ класс советского общества. К тому же распределение коллективной собственности шло по принципу примитивного синдикализма, и в этих условиях, казалось бы интеллигенты, профессиональный престиж которых в период застоя всё время повышался, должны были получить своё. Учёные-прикладники – приватизировать наукоёмкое производство. Деятели кино – огромные советские киностудии. И так далее. Но всё получили урки и номенклатура.

Сам процесс оттеснения советских интеллигентов от кормушки весьма смешон и поучителен. Ещё в период Горбачёва советская власть подписала с советской интеллигенцией конкордат: вы считаете нас европейскими профессионалами-управленцами, а мы считаем вас настоящими учёными и деятелями культуры. Этого было достаточно. Ведь между африканским царьком и президентом Франции всё-таки много общего. Между деревенским колдуном и профессором Сорбонны общего нет ничего. Сделайте царька президентом, и страна будет худо-бедно управляться. Сделайте колдуна ректором университета, и университет исчезнет. Советская партбюрократия была "при деле", советская интеллигенция – "пустым множеством". В результате первые получили всё, вторые – ничего.

В то время как партбюрократы устанавливали контроль над счетами КПСС в Швейцарии; делили территорию СССР по семейным кланам; сколачивали из сотрудников КГБ, военной разведки и МВД частные отряды телохранителей, советские литераторы создали могущественную перестроечную организацию "Апрель". Во главе "Апреля" стояли люди настолько ничтожные, что не смогли правильно сориентироваться даже в оперетте 1991 года (побег Коротича и Станкевича в США). За последующие пять лет "Апрель" не смог установить контроль даже над ЦДЛ, хотя ушлые советские писатели могли приватизировать, например... полиграфическую промышленность РСФСР. Вместо этого ничтожные советские литераторы разодрали "Союз писателей" и получили в свою собственность редакции нищих журналов. Но они не стали даже хозяевами редакций: сейчас голубая мечта главного редактора "Нового мира" или "Знамени" – отказаться от всякого подобия независимости и сесть на дотацию, выплачиваемую каким-нибудь СЕРЬЁЗНЫМ человеком.

Интеллектуалов большевики ненавидели всегда. Сначала они их просто уничтожали: морили голодом, расстреливали, высылали из страны. Потом решили сделать поумнее: опустить социально, превратить "господина профессора" в нищего "совслужащего". Для этого над сословием "нужных белых людей" было последовательно проделано несколько операций:

во-первых, "набивание в родственники-. Коммунисты провозгласили величайшими учёными, равными Павлову и Докучаеву, Ленина, Сталина, Богораза, Лепешинскую;

во-вторых, увеличение общего количества учёных в 1000 раз. Это азбука некомпетентного управления. Есть у премьер-министра один зам-умник. Сделать пятнадцать первых заместителей и сорок шесть вторых, назначить умника одним из вторых заместителей. Пускай постоит в прихожей, подождёт: умников-то как собак нерезаных, а я один;

в-третьих, ликвидация всех льгот, включая освобождение от службы в армии, и выплачивание зарплаты не выше зарплаты старшего мусорщика.

Соответственно, при самомалейших проявлениях либерализации интеллигенция должна была:

во-первых, занять чёткую антикоммунистическую позицию: "Ленин и Мичурин шарлатаны, подонки, не имеющие никакого отношения к академической науке@;

во-вторых, провести кардинальную чистку и лишить звания учёного и вообще образованного человека 50% советских физиков и биологов и 95% правоведов, историков и философов;

в-третьих, добиться реального самоуправления академической науки, со всеми вытекающими отсюда последствиями: уровень доходов в 5-10 раз больше среднего по стране; система социальных привилегий для интеллектуальной элиты; создание светил науки с непререкаемым общественным авторитетом (вроде академика Лихачёва, но с гораздо большим влиянием и не как исключение, а общим числом в 50-100 человек); учреждение собственных общественных организаций, оказывающих непосредственное влияние на международное общественное мнение, и т.д. и т.п.

Вместо этого интеллигенция покорно заглотнула коммунистическую наживку, не сказав хотя бы главного:

"Нет, мы не профессора, а полуобразованные, издёрганные и униженные люди, но и вы, "товарищи", извините, не министры и не губернаторы, а наглое хамьё. Хамьё, уничтожившее 66 миллионов русских людей. И думать вам надо не о "приватизации", а об "эвакуации": "Вот вам Бог, а вот и порог".

Они думали надо уступить, хамы поймут, хамы поделятся. Но Ленин писал: "В детской "добровольная уступка" указывает лёгкость возврата: если Катя добровольно уступила Маше мячик, то возможно, что "вернуть" его "вполне легко". Но на политику, на классовую борьбу переносить эти понятия кроме российского интеллигента не многие решатся. В политике добровольная уступка "влияния" доказывает такое бессилие уступающего, такую дряблость, такую бесхарактерность, такую тряпичность, что "выводить" отсюда, вообще говоря, можно лишь одно: кто добровольно уступит влияние, тот "достоин", чтобы у него отняли не только влияние, но и право на существование."

За это же время советская интеллигенция нашла себе врага – Дмитрия Галковского. Вот главная опасность. Галковский – нигилист; литературный погромщик; агент ЦРУ и КГБ; хам из коммуналки, которому "не дали квартиру". И тем не менее, я, сейчас, после вашего, даже не духовного или общественного, а просто ФИЗИЧЕСКОГО банкротства, говорю: давайте объединяться, давайте перешагнём через идеологические, социальные и даже расовые предрассудки. Давайте осознаем, что следует наконец изгнать из среды интеллигенции графоманов и лжеучёных и объявить бойкот советской власти, которая не имеет никакого права, ни морального, ни исторического, на диалог не то что с народом или интеллигенцией, а даже с собственным следователем. "Мы их повесим молча", – как сказала Зинаида Гиппиус.

Ограбленный, замороченный за 75 лет народ никогда не станет активной политической силой. Но того, что он не поддерживает в своей массе коммунистов, и так более чем достаточно. Интеллигенции не будет никто помогать. Но ей никто не будет и мешать. А это, по русским условиям, необыкновенно много. Впервые со времени своего возникновения образованный класс России не находится среди враждебного окружения. Против него – не "мир", а такое же "сословие". Борьба же с "сословием" вовсе не безнадёжна. У интелектуалов есть сейчас исторический шанс изменить общую тенденцию, прекратить разрушение страны и начать подлинное обновление России. Путь к этому лежит прежде всего в осознании собственных ошибок, в отчётливом понимании меры исторической ответственности, возложенной судьбой на наши плечи.

Надеясь на посильное участие в этом процессе, я хочу, чтобы мой журнал стал одновременно журналом русской интеллигенции, одним из культурных, политических и духовных центров объединения образованных людей России.

г) Развитие личности, воспитание уважения к человеческой индивидуальности.

Я назвал свой журнал "Разбитым компасом" Как и любой нормальный, то есть живой, символ, это название способно к многоуровневой интерпретации.

В слове "разбитый" одержится безнадёжность: "разбитые иллюзии", "разбитая жизнь". Слово "разбитый" – разрозненное, разбросанное. "Компас" – вполне однозначное, логичное, это – "математическая точка", упрямо и последовательно разбивающая мир на правильные сегменты. "Разбитый компас" – это разбитая цельность, потерянная точка отсчёта, сломленная воля. Это отринутая личность и вообще личностное начало. Когда человек, "мера всех вещей" – НЕ НУЖЕН. Что мне, Дмитрию Галковскому, вот уже на протяжении 36 лет говорят денно и нощно. И что мне на протяжении тех же 36 лет представляется – я не говорю по отношению ко мне подло, жестоко, пошло и т.д., а просто НЕВЕРНО. И я в этом убеждён очень глубоко. Это ОШИБКА. Советские интеллигенты может быть окончательно исковеркали мне жизнь, но ничего этим не доказали. Интерес к человеческому "я" существует, в этом направлении движется наше общество, и я даю естественные и достойные формы индивидуальному сознанию в современном русском мире. Этому и посвящён "Бесконечный тупик". Шестидесятники сфокусировали первобытный коллективизм советского мира до уровня социальных типажей. В литературе описание функционирования колхоза, фабрики или, на худой конец бетономешалки, было заменено описанием душевных движений "крестьянина", "интеллигента", "юноши", "старика", "женщины" или, опять же на худой конец, "мещанина". Но на этом "увеличение резкости" или остановилось, или было остановлено рукой государства. "Я" человека, его "Личность" так и остались расплывчатым пятном. При этом именно в 70-е и 80-е годы уровень персонализации достиг в Советской России фазы индивидуального сознания, и, собственно, все беды "перестройки" таятся в несоответствии между реальным уровнем индивидуализма и инфантильными формами его осуществления.

Мой журнал носит подзаголовок "журнал Дмитрия Галковского". Это не означает, что я его единственный автор или абсолютный собственник. Просто мне хотелось таким образом подчеркнуть, что мой журнал Частный. Это чЕстное мнение чАстного человека, чЕстное в том числе и своей подчёркнутой чАстностью. Я сознательно ставлю в центр себя, Дмитрия Галковского, но не потому, что страдаю манией величия, а для того, чтобы приучить очумевшего от интенсивной социальной жизни бывшего "советского человека" к тому, что он – человек просто, без уточняющих и по сути ненужных прилагательных. Не "советский гражданин", не "литератор", "инженер" или "учёный", а конкретный человек со своей индивидуальной судьбой. Он таковым давно и является. Просто он к этому "не привык", и его надо немножко "приучить", показать, "что так можно". Можно, например, и под полемикой подразумевать не инвективы и диагнозы, вслух зачитываемые привязанному к столбу "оппоненту", а диалог, беседу двух автономных личностей. Мой журнал принципиально открыт, принципиально рассчитан на диалог именно из-за подчёркнуто частного характера. Это журнал не "истории", "философии", "литературы", "интеллигенции", а журнал "Дмитрия Галковского". С которым в свою очередь могут общаться не "правительственные круги", не "общественное мнение", а только вышедшие из-за фирменных ширм конкретные люди.

И в этом смысле "Разбитый компас- есть "правильно разбитый компас", компас, аккуратно разбитый на положенные 16 частей. Мой журнал – это не только необитаемый остров, куда загнала автора-неудачника литературная жизнь, это, с другой стороны, отлаженный и выверенный филологический механизм, который, дай ему волю, за год сожрёт всю периодику РФ. Воли, то есть денег, конечно, не дадут, но я, как мне кажется, свою позицию нищего аутсайдера всё равно превратил в позицию конструктивную и рациональную.

3. Толстый журнал.

И наконец последнее.

Часто говорят, что сейчас мы являемся свидетелями некоего естественного культурного процесса, а именно перехода к "специальному знанию", в результате чего старые толстые журналы, журналы "просвещённого дилетантизма", объединяющие под одной обложкой художественную прозу, поэзию, научные статьи, памфлеты, эссеистику, библиографию и т.д., уходят и уже ушли в прошлое.

Это вроде бы верно, если учесть, что тираж, например, "Нового мира" за последние годы упал более чем в 100 (!) раз. Однако где же обещанные журналы специализированные? Где журналы по русской истории, немецкой философии, американской социологии? Таковых или нет вообще или таковыми притворяются означенные выше "химеры обыкновенные эфемерные". И это при том, что сейчас издаётся большое число книг по всем отраслям гуманитарного знания, и книги эти раскупаются хорошо.

Наверное, всё-таки дело не в изменении национальных черт. Ведь толстые журналы – своеобразная "национальная черта", этой традиции больше двух столетий. Другой журналистики в России и не было. Даже советская власть, перебив и перековеркав всё, что можно, эту ФОРМУ интеллектуальной и духовной жизни изменить не сумела. Возможно ли это сделать сейчас? Да и зачем? Уже здесь неестественность, попытка не быть, а "казаться". "Разбитый компас" является по своей структуре и общему замыслу типичным русским толстым журналом хотя бы потому, что я русский, я живу в России и мне так удобно. И русскому читателю – удобно, я это знаю прекрасно. Кризис советских толстых журналов возник не потому, что эти журналы "толстые", а потому, что они "советские", то есть "казённые". А "казённое" в России не любили никогда.

Для издания "Разбитого компаса" у меня на самом деле нет ни сил, ни средств. И тем не менее я его издаю и буду издавать дальше. Потому что мой журнал НАСТОЯЩИЙ. Это не нэповская контора-однодневка для отмывания денег и не приватизированная советская фабрика, в которой "спасаются" несколько десятков литературных чиновников. Так что мы ещё посмотрим, "кто кого". Со мной спорить у вас "денег не хватит". У вас за плечами – 75 лет советской власти. У меня – тысячелетняя русская история.

Дмитрий Галковский

23.01 - 28.11.1996 г.

Статьи

2022-10-04T17:27:54Z

Luneng:

[[Дырокол]]

[[Недоехавшее колесо|Недоехавшее колесо.]] Русское слово, 18.04.2021

[[Чапаевские чтения. Записки о гражданской войне. Часть 1.]]

[[Чапаевские чтения. Часть 2. К биографии(начало).]]

[[Чапаевские чтения. Часть 3. К биографии(окончание).]]

[[Чапаевские чтения. Часть 4. Фурманов.]]

[[Хорошо живет на свете Винни-Пух...]]

[[Погрешность измерения]]

[[Земля Людей]]

1993

Интервью в Континенте

Континент № 77, окт. 1993

сб. Пропаганда. Псков, 2003

Лабиринты бесконечного тупика (В.Лекторский, А.Огурцов, В.Садовский, В.Смирнов)

Независимая газета № 123 (547), 3 июля 1993

Разбитый компас № 1, 1996 (с комментариями Д.Галковского)

сб. Пропаганда. Псков, 2003 (с комментариями Д. Галковского)

Интервью в Комсомольской правде

Комсомольская Правда, 10 июня 1993 (“Отстаньте от меня, сволочи гуманные”) (с сокр.)

Лепта № 5, 1993 (“”Бесконечный тупик” это “Круглая ограда””)

сб. Пропаганда. Псков, 2003

Стучкины дети

Независимая газета № 106 (530), 9 июня 1993

Разбитый компас № 1, 1996

сб. Пропаганда. Псков, 2003

Устранение недостатка

Независимая газета № 99 (523), 29 мая 1993

Разбитый компас № 1, 1996

сб. Пропаганда. Псков, 2003

Разбитый компас указывает путь

Независимая газета № 84 (500) и № 86 (502), 23 и 27 апр. 1993 (с незн. сокр.)

Разбитый компас № 1, 1996

сб. Пропаганда. Псков, 2003

Люби книгу!

Литературная учёба № 1, февр. 1993

сб. Пропаганда. Псков, 2003

1992

[[Андерграунд]]. Независимая газета № 228-229, 26-27.12.1992

Стенограмма заседания клуба Конфедерации союза кинематографистов “Свободное слово” (отрывки)

Стенографический отчёт. М., 9 сент. 1992

Знание – сила № 4, 1993 (фрагменты)

сб. Пропаганда. Псков, 2003

Трудно быть белым

Социум № 2, 1992

Пиноллер, 1994 (“Нетолерантный монолог”)

сб. Пропаганда. Псков, 2003

1991

[[Письмо Михаилу Шемякину]]. Независимая газета № 142, 12.12.1991

[[Ляликов]]. Волга №10, 1991

Статьи

2022-10-04T17:25:29Z

Luneng:

Андерграунд

2022-10-04T17:25:18Z

Luneng: Новая страница: «[http://www.samisdat.com/2/214-and.htm Независимая газета], 26 декабря 1992 ''"Дм.Галковский - яркий представи...»

[http://www.samisdat.com/2/214-and.htm Независимая газета], 26 декабря 1992

''"Дм.Галковский - яркий представитель советского "андерграунда", причём, как и, например, В.Сорокин и Е.Харитонов, в наиболее чистом его воплощении. В буквальном смысле - “подземный", "подпольный" человек, герой Достоевского." (ЛГ, 22.04.1992)''

I.

Вл.Гусев ходил по своему кабинету из угла в угол и говорил: "Галковский, вашу книгу надо печатать только целиком, там всё связано, на месте, при разрыве происходит катастрофическое понижение уровня. То есть читать можно, но "события" нет. Печатайте только целиком. И второе - не надо вам в "Наш современник". Это вам именно я, как человек в общем "почвеннических" взглядов, говорю. Не нужно вам этого - затравят. Будьте "над схваткой".

Я слушал и думал: "Верно всё говорите и сам я это знаю. Да ведь НЕКОМУ ПОМОЧЬ. Вы же не поможете. Зачем вам это. И стадо литературных обезьян сделает со мной всё что угодно. Напечатают 1/20 часть для смеха, чтобы было куда бить, назовут подлецом, антисемитом, евреем и гермафродитом; сделают передачу на телевидении, смонтировав из полуторачасового выступления двухминутную реплику наглого кретина, вообще сделают ВСЁ ЧТО МОЖНО."

И в общем уже сделали. Вплоть до того, что в каком-то кегебистском листке ("Русский вестник") под моей фамилией сначала опубликовали текст совершенно мне не принадлежащий, а затем после моего протеста вместо извинения "окрестили" Антихристом Русского Народа. Что ж, ладно. Теперь, по поводу сделанного позволю себе в свою очередь тоже сделать некоторые обобщения.

II.

Когда умер отец, мне, 17-летнему сыну, досталась в наследство электробритва. Она лежала передо мной на столе, а я обхватил голову руками и плакал. Плакал не только от горя, но и от стыда. Отец был умный, трудолюбивый человек. Он всё-таки прожил 52 года и всё жизнь работал. В результате же - ничего. "Электробритва", которой нельзя было пользоваться, потому что в морге ей брили отцовский труп. Всё. Ещё кое-какие дореволюционные книги - но это из растасканной по разным углам библиотеки деда. А от отца, родившегося в 1924 и умершего в 1977 году, - ничего. Но ведь так не бывает, чтобы НИЧЕГО. Значит, кто-то ВЗЯЛ.

"Перекрыли кислород". Очень советское выражение. Просто, гигиенично: какая-то мразь крутанула краник, а за стеной человек захрипел от удушья. Русским - образованным, русским - горожанам, русским - "с правилами" в известный момент перекрыли кислород. Так, что они приходили вечером домой, утыкались в подушку и плакали от бессильной злобы. Невозможно представить тот чудовищный груз травли и преследований, который обрушился на русские образованные классы после 17-го года. При безудержном восхвалении и колоссальных привилегиях, как из рога изобилия высыпанных большевиками на "чёрных русских", "глупых русских", всё что хотя бы на йоту возвышалось над уровнем серого деревенского болота подвергалось осмеянию и искоренению. Дворян и предпринимателей старались уничтожить сразу.

Остальных ставили в положение "лишенцев", потомственных ничтожеств - детей дегенератов и люмпенов. Жизнь в СССР этих людей - выходцев из семей русских мещан и священников - это постоянное нахождение в "пограничной ситуации". В положении придурков, которые, кривляясь и гримасничая, получают законное право подбирать объедки у ограды монгольского табора. При этом у деревенского хамья было "сто путей, сто дорог". Детей пастухов и лакеев охотно принимали и в МГИМО. Чтобы не было КОНКУРЕНТОВ. Русские чтобы были (вот они - русские), а конкурентов - не было.

Сколько я вынес издевательств и несправедливостей со стороны инородцев только за то, что я русский и, несмотря на это, умнее и талантливее их. Мне бы охотно простили пьяную блевотину или доносы "по начальству" (я же - русский!). Но Шопенгауэра и Платона не простили, и не могли простить. Потому что - конкурент...

III.

Но всё это не идёт ни в какое сравнение с издевательством со стороны русского крестьянства. Во-первых, разумеется "еврей": чищу зубы, не ругаюсь матом, не пью. (Замечу в скобках, что говорить об антисемитизме крестьян так же нелепо, как говорить о космополитизме евреев, всегда, в любом культурном окружении сохраняющих свою еврейскую сущность и никогда не выступающих с наднациональной позиции космополита (гражданина мира). Крестьянин (гражданин крестьянского "мира") вполне интернационален - как только он выламывается из естественной последовательности деревенской жизни и начинает "рассуждать". Все юдофобские декларации идеологов современной русской деревни являются либо выражением комплекса неполноценности перед городской культурой в целом, либо следствием конкретной обиды за то, что "не взяли в дело" или просто "маловато будет". Это так же нельзя называть антисемитизмом, как своекорыстную ненависть крестьян к русским помещикам - русофобией.)

Да, во-первых, на уровне интеллектуального оформления элементарных эмоций - "еврей", то есть "чужой", "ничтожный", "жестокий". Но, во-вторых (и это главное), - я чувствовал в этих людях животный, подсознательный и поэтому абсолютный и безнадёжный страх - страх САМОЗВАНЦА. Страх разбогатевшего "трудами неправедными" беглого холопа перед нищим и ограбленным ХОЗЯИНОМ. Человеком, который знает про него ВСЁ. Вообще ВСЁ. Это было видно - сразу. И в сложившем на столе ладошки лысом подполковнике, и в принимающем экзамен пьяном профессоре, и в слесаре-сокурснике. Все они, общаясь со мной, внутри, в глубине души - понимали. Вообще мне кажется, что Казимир Малевич, рисуя треугольный и квадратный крестьянский мир, на самом деле весьма РЕАЛИСТИЧНО выразил мировосприятие крестьянина. Суть деревенской жизни - анализ и расчёт. Примитивный геометрический анализ (положение солнца, влажность почвы, цена пуда зерна) и примитивные, доведённые до автоматизма физические действия (разрыхление почвы, помол муки, продажа). Постоянная, ежедневная калькуляция - вот основа деревенской жизни, скрывающаяся за декорумом лаптей и библейских бород. А чтобы было удобнее считать (и высчитывать) - реальность "генерализируется". Дом превращается в квадрат, ёлка - в треугольник. Человек - в нехитрый геометрический узор. Геометрический узор "Галковский" таил в себе скрытую угрозу. И из него начинали вычитать другие вещи. "Галковский" минус квадрат-дом, "Галковский" минус ромб-образование, "Галковский" минус круг-жизнь.

Как соотносилось это жестокое и примитивное восприятие мира с духовной жизнью русских образованных классов до революции? В общем - никак. Каков был образ русского крестьянина в русской культуре XIX века? Это был образ русского мужика Марея, по ногтю которого полз Достоевский и обливался мазохистскими слезами: "О великий мужик Марей!" Предполагалось, что марей не выдаст, надёжа-марей страдания примет за грехи мира, за правду. А калькулятор-марей с первой подачи родственников сдал. Картина, любовно оттачиваемая русскими: задохлик-очкарик, целующий сапоги следователю, и марей, молчащий на дыбе. Но реально-то... Каков образ крестьянина в мировой культуре? Начиная с Древней Греции? От Испании и до Китая? - Трусливый, тупой и ленивый человек "себе на уме". Вот "тип крестьянина". Причём тип именно в реалистической ветви мировой культуры. И каково же поведение этого человека, столкнувшегося с обвинением в идеологическом преступлении, попавшего в подвалы оруэлловского "Минлюба"?

Там, где интеллектуал-гуманитарий, да и вообще горожанин окажет пускай слабое и даже жалкое, но сопротивление, некоторое упорство перед аппаратом идеологической ломки (просто потому, что он знает и понимает, ЧТО ЭТО ТАКОЕ и чего и зачем хотят от него), то при этих же обстоятельствах крестьянин, визжа от страха, будет делать всё что угодно, причём с внутренним, но вполне явным желанием выслужиться перед Государством и стать своим, "советским". Это вообще - крестьянин как таковой. А уж собственно русский мужик оказался просто сволочью и предателем. Это русский мужик хотел сжечь на костре русского помещика и русского писателя Бунина, это русский мужик, по словам Гиппиус, "со смехом и семьями" отрекался от христианства ещё в 17-18 году, это русский мужик, глупый и жадный, за дешёвые покупки большевиков личардой верным грабил и убивал "белых русских", русских горожан, потому что еврейские горожане пообещали ему больше (и проще - "убил и съел"). Это русский мужик сам себя разорял и обрекал на голодную смерть в период сталинских "хлебозаготовок" и коллективизации. Николаевскую железную дорогу построил граф Пётр Андреевич Клейнмихель, а русский мужик, хам-недоучка, построил дурацкий "бам". Воняющие потом деревенские мужики, кувыркающиеся в железном ведёрке "орбитальной научно-исследовательской станции "Мир" - ("Война и миръ") - вот символ дешёвого "использования" деревенской тупости и тщеславия. Это АНДЕРГРАУНД. Советскую власть придумали не в русской деревне. Наоборот, те, кто её придумал, русскую деревню презирали. Но строили советскую власть руками русского мужика, и он, науськанный, перебивший и ограбивший своих ХОЗЯЕВ, оказался глупым, голым дурачком, дурачком, которого используют "за так" - "Ты нам пуд зерна, а мы тебя сегодня бить не будем".

IV.

Здесь мы и подходим к теме андерграунда, к тому, что такое андерграунд и кто же является андерграундом в структуре нашего общества.

Что же такое андерграунд? Это часть общенациональной культуры, находящаяся на обочине жизни, нечто, с одной стороны, гонимое и презираемое, а с другой стороны - достойное презрения. Андерграунд - это нечто скрывающееся, боящееся дневного света. Андерграунд как слой людей - это "подполье", знаменитое русское слово, к концу ХХ века довольно сильно потраченное. Можно сказать точнее и проще - андерграунд - это ПОДОНКИ. Нечто не живущее на дне, но на дно опустившееся. Наиболее простой пример андерграунда и андерграундной жизненной ситуации - мезальянс, наркомания, психическое заболевание. Андерграунд - это ошибка. В каждом конкретном случае, поскольку человек свободен, относительная. Но в целом - абсолютная. Конкретная личность может оказаться на дне жизни случайно, то есть "несправедливо". Но сам придонный слой есть осуществление закономерности.

Если проанализировать несколько десятков публикаций обо мне, появившихся последнее время в периодике, то суть их можно свести от прямых обвинений в том, что я подонок, до достаточно выспренных рассуждений о том, что Галковский - это нечто неестественное, скандальное, находящееся на отшибе советской жизни. Не отвечая на каждое из этих обвинений в отдельности, хочу сказать, что я не считаю нормы и обычаи советской жизни чем-то нормальным и обычным. Советская культура возникла после уничтожения РУССКОЙ культуры. Эту культуру (пускай хрупкую и таящую в себе внутренние изъяны, но великую) уничтожили две силы: во- первых, к 17-му году "все науки превзошедшие" полуобразованные азиатские и полуазиатские интеллигенты (прежде всего евреи, украинцы и грузины), во-вторых, - русское и украинское крестьянство, к началу ХХ века катастрофически отставшее в интеллекту-альном и нравственном отношении. Советская власть и советское общество есть не что иное, как результат "смычки" между полуазиатской частью городской культуры и полуфеодальной русской деревней. Деревне еврейский или татарский выскочка оказался неизмеримо ближе и понятнее, чем Бунин или Набоков. Соответственно, сейчас официальный культурный слой в стране образуют идеологи деревенско-местечковой реакции 1917 года. Я подчёркиваю, не революции, а именно реакции, реакции на внедрявшуюся лихорадочными темпами в Россию европейскую культуру. В этом контексте самая оголтелая и самая бесшабашная полемика между "местечкистами" Рыбаковым и Семёновым и "деревенщиками" Беловым и Распутиным (с бесчисленными "примкнувшими" евтушенками, бондаренками и черниченками) не стоит ничего. В контексте истории русской культуры это не что иное, как культурный андерграунд. Который сейчас просто смешон, но продолжает по инерции определять жизнь огромного государства. Советская власть, построенная по этническому и сословному признаку, легко трансформируется, при этом оставляя неприкосновенными основные постулаты: диктат окраин над Великороссией (то есть проведение антирусской политики), диктат деревни над городом (комплектация высших законодательных и исполнительных органов крестьянами или детьми и внуками крестьян), и наконец, диктат интеллигентов (то есть АНДЕРГРАУНДА) над интеллектуалами (власть выходцев из низших сословий над потомственной интеллектуальной и духовной элитой). По-моему, очевидно, что сам тип подобной "политики" построен на искажении и разрушении естественного порядка вещей, то есть вполне "андерграунден".

V.

Теперь о типе личности "андерграундного человека". Что такое "андерграунд" с точки зрения биологической и социальной? Отец - карлик из цирковой труппы, мать - засидевшаяся в девках толстушка из провинциального городка. Или возьмём "оптимальный" вариант: отец - греческий миллиардер, мать - канканёрша из марсельского кабака. Даже в этом "идеальном" случае, при оформленном браке и гувернёрах на папины миллионы, - ничего не получится. Получится "андерграунд" - гидроцефал-хромоножка, известный на всю Европу коллекционер пауков, или аристократический альфонс с кукольной мордочкой. Вот типичное происхождение "шестидесятника", то есть представителя современного правящего слоя: отец - хам и садист, вроде Трифонова или Окуджавы, мать - коммунистическая фанатичка из евреек-курсисток или ополоумевшая от гражданской войны и вшей дворяночка, вроде красавицы-жены урода Ярославского. И не ищите там Тулуз- Лотреков. Если французский аристократ вырождается в 14-м колене, то советский аристократ - в первом. Он и стал аристократом, потому что выродок, человек из подполья - "представитель андерграунда". Талантливых сумасшедших среди большевиков не наблюдалось. Одни Луначарские.

Характерно самосознание основоположников "советского дворянства", чем-то мучительно напоминающее побег в Америку начитавшихся Майн Рида и Фенимора Купера подростков. Трудно отделаться от впечатления, что 1917 год это прежде всего затея изнывающего от скуки в провинциальной глуши "Монтигомы Ястребиного Когтя". Еврейские и русские "монтигомы" и сделали всё. Собственно гражданскую войну в России подготовили даже не Маркс и Чернышевский, а Фенимор Купер и Жюль Верн. Это хорошо видно по воспоминаниям "пламенных революционеров".

Вот из автобиографии видного советского чиновника (зам. наркома просвещения Украины) Михаила Павловича-Вельтмана:<blockquote>"В Одессе была кипучая торговая жизнь, большие иностранные пароходы, вечное движение, неумолчный шум и говор на улицах, с другой стороны, в двадцати минутах ходьбы от центральных улиц расстилалась необозримая первобытная степь, покрытая высокой травой, в которой скрывались табуны лошадей, попадались змеи и т.д... Происхождение богатства одесских капиталистов было описано в запрещённом авантюрном романе "Одесские катакомбы", который произвёл на меня сильнейшее впечатление и был первой книгой, заставившей меня задуматься над вопросом о ненормальностях существующего строя ... всё свободное время дома, а порой украдкой на уроках в гимназии тратил на чтение Майн Рида и Жюль Верна ... Я был очень честолюбивым мальчиком и мечтал о том, чтобы стать великим писателем, ибо ученические работы (переложения) мне очень удавались, а одна работа, заданная учителем, описание какого-нибудь путешествия, была даже напечатана в виде рассказа в одном иллюстрированном детском журнале. Но благодаря своеобразному характеру Одессы, обилию здесь силачей биндюжников, кулачным боям, поножовщине и т.д., мои честолюбивые мечты шли в различных направлениях, мне хотелось быть силачом, первоклассным борцом. Я брал уроки гимнастики и борьбы в чешской гимнастической школе, посещал цирк и принимал участие во всех кулачных боях между группами гимназистов. Особой силой отличался феноменально начитанный и революционный гимназист Давид Гольдендах (Д.Рязанов), бывший тогда моим идеалом."</blockquote>Или воспоминания одного из основоположников "российской социал-демократии" Александра Мартынова-Пикера:<blockquote>"Впервые я стал знакомиться с социализмом в 1879 г. при переходе в 4-й класс. Я случайно нашёл у моего школьного товарища Робинзона под подушкой книгу Флеровского "Азбука социальных наук". Она произвела на меня сильное впечатление. Ешё более сильное впечатление на меня произвёл позже роман Чернышевского "Что делать". Я помню, что, подражая Рахметову, я медленно тушил папиросы на руке, а один мой школьный приятель шёл ещё дальше: он прокалывал себе руку перочинным ножиком. Убедившись, что я созрел для жатвы, Робинзон и его сподручный, по прозвищу "Капитанчик", приняли меня в кружок... Два ученика из нашего кружка изрезали царский портрет, висевший в актовом зале училища, выкололи на портрете у царя глаза и всадили ему в рот нож."</blockquote>Тот же майнридовский романтизм "красных дьяволят" наблюдался и у русских, только из-за поправки на национальный характер и деревенскую среду в ещё более грубой и жестокой форме. Павел Лебедев, советский "академик" и председатель Главного управления по делам литературы и издательств, писал в своей биографии (кстати, в третьем лице):<blockquote>"Мальчик, болезненный от природы... от жестокого обращения несколько раз убегал из дому, скрываясь в лесу и питаясь подаянием, домой водворяли с полицией... Воспитание шло на религиозно-патриотических книжках, в лучшем случае на Майн Риде, Жюль Верне и т.п. Отказывая себе в белом хлебе и сахаре, мальчик покупал "Чёрного монаха", "Аглийского милорда" и "Чуркина"... 14-ти лет его перевели в семинарию. Он сразу был поражён: один из воспитанников срубил топором голову ректору. На первом же году он столкнулся с подпольной библиотекой, где было немало даже рукописных книг. Биография Добролюбова в издании Павленкова была первой книжкой, которая открыла ему новый мир... Читать уходил в лес, в поле, в уборную..."</blockquote>Или ещё одна типовая биография - Николай Дербышев, начальник Главного управления полиграфической промышленности:<blockquote>"Мой старший брат, которому в то время было 14 лет, и сын моего крёстного отца - однолетки - однажды, начитавшись "Робинзона в русском лесу", сбежали в лес. Конечно, "робинзоны" были пойманы и самым позорным образом, с побоями, возвращены по домам, но на нас, "клопах", это сильно отразилось. Романтическая обстановка, близость леса, волки и т.п. толкали нас на соответствующие игры. Мы убегали ночами из своих квартир, даже зимой, изображали из себя две партии разбойников, нападающих друг на друга, бегали купаться на реку, где изображали себя индейцами... Колотушки и битьё мастеров сильно озлобляли меня, я старался быть прилежным и уже, благодаря моим успехам, через два года был выпущен из ученья наборщиком. Окружающее пьянство первое время отталкивало меня, и я всё своё свободное время проводил на охоте... Тяжести походной охотничьей жизни, борьба с бурей в утлой ладье, где еле помещался один человек, - сделало меня сильным закалённым юношей. Но, к сожалению, всё же среда стала затягивать, и я, как и все "мастера", втянулся в пьянку, забросил охоту и всё свободное время проводил в пьяной компании. Ранняя половая жизнь и пьянки не удовлетворили меня, появилось стремление к чему-то необычному... и я с не меньшей энергией, как в пьянке и охоте, окунулся с головой в революционную работу."</blockquote>Прошли годы, и самовлюблённые негодяи дорвались до власти. Странная смесь прекраснодушных детских фантазий с унаследованным хамством и благоприобретённой шизофренией сбылась "в подробностях". Петь "аршин-малалан", отрывая зажатую между ног голову пленного "беляка", лить шипящее олово в глазницы, снимать скальпы, поливая сине-багровый череп одеколоном, срезать веки бритвой. Поиграли-таки в "индейцев". Мельгунов, человек лояльнейший, "борец с царизмом", написал "Красный террор" - книгу ослабленную, небольшую по объёму, написал лениво, в "полруки". Но того, что там написано, - хватит. Тут говорить нечего. Не надо никаких издевательских "судов над КПСС". Более того - не надо Нюренбергского процесса. Бунин сказал в 1934 году: "Я лично совершенно убеждён, что низменней, лживее, злей и деспотичней деятельности большевизма ещё не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена". Действительно, это даже не грузинский джигит, вырезавший ремень из спины ограбленного европейца. Ну вырезал, пошутил, отвёл душу, "показал себя". И успокоился. А тут нет. Ребёнок меры не знает, в игре меры нет. Эти били насмерть - вешали и хрипеть не давали. Гумилёв воскликнул после переименования большевиками Царского села в Детское:<blockquote>Не Царское село к несчастию,
А Детское. Ей-ей,
Уж лучше быть под царской властью,
Чем стать забавой злых детей!</blockquote>Э-э-эй, Волька! Эге-гей, Гейка! Нет Вольки! Кулаки убили Гейку! Не стало Вольки, не стало Гейки. Только память о гордом Вольке и гордом Гейке живёт. Плывут самокаты - салют Гейке. Машет Гречко в иллюминатор - привет Вольке. А сын Гейки - премьер-министр. Но ведь это не смешно. Когда дети Голиковых и Придворовых (почитайте биографию Демьяна Бедного!), всей этой бухаринской и ворошиловской швали, школяров-лоботрясов и деревенских пастушков, шагнувших из гимназической курилки и вонючего деревенского нужника в Грановитую палату и насмеявшихся, наиздевавшихся вдостоль над русской историей, русской культурой, наконец русским народом, когда эти последыши и ублюдки начинают КРИВЛЯТЬСЯ, начинают изображать из себя каких-то ХОЗЯЕВ, тогда их просто убьют, убьют, потому что как же иначе? в истории иначе не бывает. Что тут сказать? Если это не дно, если это не подполье, то тогда наверное на дно опускается Россия. И тогда придонная жизнь с её уголовной моралью обернётся снова судьбой русского народа, а местечковое и деревенское хамьё будет солидно и основательно проживать жизнь чужую, жизнь людей честных и достойных.

VI.

В своё время, изучая историю средневековой схоластики, я попутно вывел для себя онтологическое доказательство бытия советской власти: "Основной закон социализма: "Советская власть совершает все ошибки, которые возможно совершить". Но какой успех, какая прочность. Это потому, что, являясь совокупностью всех возможных ошибок, советская власть, естественно, совершает и главную ошибку - существует."

К этому можно добавить, что советская тайная полиция совершает все преступления, которые только можно совершить. Трудно даже представить те чудовищные мерзости и подлости, которые совершила эта "организация". Если гестапо за 13 лет своего существования успело многое, то что же сделало СОВТАПО за 75, особенно если учесть что последняя организация была посильнее, так сказать "пожёстче". И кроме всего прочего, совтапо, "ничто, которое стало всем", - костяк оруэлловской "внутренней партии", - всегда было тёмной антинациональной силой, всегда испытывало звериную, сладострастную ненависть ко всему русскому, всему национально-российскому.

И сейчас, напоследок "догаживает", "доковеркивает": перекусывает провода, бьёт стёкла, швыряет кошачьи трупы в колодцы. Циничная мерзкая клоунада шпионов Жириновского и Стерлигова, людей растленных, людей не любящих Россию и нерусских по национальности, есть что-то неслыханное по наглости и по глупости. По глупости, ибо всё чаще раздаются голоса: "Надо убить". Никто не знает знаменитого высказывания Ленина, который, достигнув вершины власти, изрёк: "Что делать? - Как что - убивать, убивать и убивать". К этому и идёт. Если не все 19 миллионов, то верхние-то 100 тысяч убьют: Политбюро и ЦК, включая Ельцина и Горбачёва, партийную шушеру из центрального аппарата (да и из аппарата ЦК ВЛКСМ и Профсоюзов), обкомовских работников, генералитет армии, офицерский корпус совтапо, верхушку "советской интеллигенции" (вроде Сидорова и Губенки), ближайших родственников партократов.

Теперь совершенно ясно, что во всех действиях перестройщиков таилось какое-то органическое отсутствие взрослого и трезвого взгляда на окружающий мир. Несомненно был некоторый ПЛАН. Но если абстрагироваться от огромных масштабов произошедшего, по своей форме это был план вымазывания вареньем мордочки соседского котёнка. "Бабушка спросит - где варенье. А я скажу - как где, котёнок съел." Русские спросят: что делала в Англии в 1916 году делегация лидеров Февральского путча? Или каков статус КПСС, если доказано, что её основатели были шпионами враждебного государства? Ведь тогда получается, что дело не в том, что большевики были коммунистами, социалистами, придерживались таких-то взглядов, не придерживались эдаких, а дело в том, что КПСС это вообще не партия, а ОРГАНИЗАЦИЯ ШПИОНОВ. А в ответ на это русским "посмертную реабилитацию" душегубов из ленинского Политбюро - раз; августовский карнавал - два; суд кандидата в члены Политбюро над КПСС - три. То есть, вместо того, чтобы "взять кассу" и уйти на Запад (как это, кстати, предполагал ещё великий Ленин, переводивший огромные суммы в шведские банки), "культурно" уступив место русским ХОЗЯЕВАМ, большевики решили сохранить непосредственную власть над Россией и дальше, "в новых исторических условиях". Вместо европейской разумной ЭВАКУАЦИИ, когда при колоссальном напряжении сил, при безоговорочной и постоянной поддержке со стороны Запада МОЖНО БЫЛО выйти из игры, тихо уйти в сторону, пополнить ряды западного истеблишмента несколькими десятками тысяч Уважаемых людей и несколькими сотнями Больших людей с Востока, обеспечив безбедное существование детям, внукам и правнукам, вместо всего этого большевики напоследок начали детскую ПЕРЕСТРОЙКУ, всерьёз полагая, что после убийства 60 миллионов людей подписав глупую бумажку о какой-то издевательской "реабилитации" можно будет продолжать мешать жить русскому народу. Причём в процессе осуществления плана выяснилось, что часть перестройщиков "поумней" решила ещё хуже. Они решили - и это явно - напоследок хлопнуть дверью, разрушить создававшееся в течение тысячелетия огромное русское государство. Странные, безумные люди. Ведь за это в истории всегда убивают. И Примаковы, Шеварднадзе, Стерлиговы и тутти-кванти подписали себе смертный приговор. Себе и своим детям. Вместо того чтобы тихо уйти, они так же тихо погибнут. Ибо Россия их конечно сожрёт не под барабанный бой и орудийные залпы, а тихо. "По-русски".

В чём же дело? Как это могло получиться? Пока представители советского андерграунда были участниками "естественного хода вещей", ужасного геологического катаклизма, опустившего на дно европейскую часть России и вознёсшего наверх азиатскую грязь, ошибок не было. От конкретного человека зависело мало. Достаточно было "слиться с местностью", предстать тем, в ком была потребность в настоящий момент. Представители андерграунда очень органично чувствовали себя в верховном суде, в парламенте огромной страны. Функции депутатов с удовольствием выполняли мусорщики, клоуны, помощники комбайнёров. Однако в один прекрасный момент от фиктивных людей потребовалась настоящая работа, андерграунд захотел стать реальной основой, и, разумеется, начались сбои и трагедии. Нефиктивные люди были. Но диалога между ними и клоунами не получилось. Все помнят, как Горбачёв завернул губу в ответ на советы Солженицына: "Это всё далёкое прошлое". Хотел космонавтские парохода с американцами на Марс пущать. "Учёный". Вот уж где андерграунд-то. Один Хрущёв чего стоит - куда там скандалистам-абстракционистам. Я составил антологию съездов и конференций КПСС (два огромных тома). Никакому Кафке не снилось: Аджубей хвалил Хрущёва на XXII съезде за то, что тот поставил ботинок на голову филиппинского дипломата. Кстати, однажды по остроумному приказу Хрущёва немецкому дипломату в Москве выстрелили ниже пояса азотистым ипритом, чтобы сгнил заживо, причём гнил долго - не с головы. Конечно, в итальянский парламент избрали весёлую венгерку. Но Чиччолина одна, так сказать, для "полноты". Надо И АНДЕРГРАУНД. Были же в средние века в западноевропейских городах особые цеха проституток, с собственой покровительницей - св. Магдалиной, - и представительством в органах управления. Но у нас чиччолины с прядильных комбинатов в советских порносадистских пиджаках с красными флажками в течение десятилетий не экзотика - фон. Какой там Солженицын! Казалось бы, он на деле доказал, выстрадал право: сидя в лагерях, пройдя соблазн славы. Святой человек, день и ночь думающий о судьбе России. Изучивший огромный пласт забытой и перековерканной истории начала ХХ века. И не выдвигает никаких жёстких требований, не призывает к травле и расстрелам. Нет - плюнули в лицо. "Невежа и дурачок". Пусть наивно, пусть неверно - но это уважаемый человек, это человек, к мнению которого НЕЛЬЗЯ НЕ ПРИСЛУШАТЬСЯ. Оказалось - можно. Это поведение панков. И так будет всегда, пока в пытающемся быть не фиктивным парламенте будут заседать Юрии Никулины и Олеги Поповы.

К этому привыкли, и это не кажется диким. Но это самое дикое, что только может быть. Даже в азиатских республиках есть какие-то советы старейшин, где сидят УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ, не помощники комбайнёров, деревенские бабы и клоуны, а аксакалы, старейшины родов. Наверное, они люди не очень образованные, но ботинок на голову ставить не будут. И жизнь по-своему понимают правильно. Жизнь - это серьёзно - оступился и смерть. Это не надувание воздушного шарика и щёлкание его об голову соседнего депутата-клоуна.

VII.

Сравнение современных кавказско-среднеазиатских и русских структур власти наводит на грустные размышления. Это особая тема - русский народ, поставленный в положение подпольного народа, народа без защитников, без хозяев, без стариков, без старшего поколения хранителей традиций и исторической памяти. У русских нет взрослых. Приход к власти андерграунда повлёк за собой ещё одно следствие - превращение русских в забитую и униженную народность, в нацию, опустившуюся на дно, - этнический андерграунд. Установилась власть азиатских провинций и полуколоний над белым центром. Более того - относительно малочисленных и малоземельных колоний над огромной метрополией. (Конечно, это стало возможно из-за того, что трещина азиатчины пронизала сердце России. Но без Кавказа и Средней Азии Россия бы с азиатским инфарктом справилась.) Русские Акакиями Акакиевичами прошмыгивают мимо "палаток" чеченских и азербайджанских джигитов, уворачиваются из-под колёс их мерседесов и кадиллаков. Выслушивают нотации из Кремля. Кто же поможет? Партийная деревенщина, всегда ходившая по кругу от одного щелчка кнута? Деревенская "Красная Армия"? Сосунки-"интернационалисты", пинком мусульманского сапога вышвырнутые из Афганистана и за пять лет не выигравшие ни одного сражения? Да для них работать в чеченской палатке - это карьера, счастье. "Хозяин взял в дело". Сотрудники великого и ужасного КГБ? Очень хорошо показали себя, измываясь над несчастными студентиками, читающими "не те" книги, да над беззащитными профессорами, "не понявшими" советской власти. Но ведь видно. Стоит прочесть по радио указ о том, что офицерскому корпусу совтапо надо собраться к 5.00 на стадионе Лужники и иметь при себе ложку, кружку, зубную щётку, и стадион заполнится глупыми растеренными лицами липовых жандармов. Придут все. С аккуратными деревенскими торбочками, с жениными курицами и салом. И когда будут расстреливать по спискам, НИКТО НЕ ПИКНЕТ.

При всех моральных рассуждениях о двусмысленности социального положения работников разведорганов жандармский корпус цивилизованного государства всегда комплектуется из людей отборных. Ибо сам принцип деятельности подобных организаций - наглое и практически неконтролируемое нарушение всех законов. Что же является в этих условиях социальным предохранителем? ЧЕСТЬ. Как проходят брачные турниры у волков? Ведь они же перегрызут друг другу глотки и стая погибнет. Но есть Закон, есть Правила. Если волк подставляет шею - борьба прекращается, это сигнал поражения и покорности. Поэтому отбор в Интеллидженс Сервис идёт на протяжении столетий. Подбираются люди с правилами, люди из стали. Критерий такого отбора не деревенское происхождение или преданность идеалам марксизма-ульянизма, а честь и благородство. Эти люди умеют одновременно и подчиняться и принимать самостоятельные решения. Встретились два джентльмена, поговорили. На другом конце планеты человек попал в автомобильную катастрофу. Так нужно было в интересах Англии. Документов нет. Есть разговор двух джентльменов. И есть результат. У КГБ схема вроде бы та же. Только решают не джентльмены, а гидроцефалы и пьяные крестьяне. И убивают не того. Убивают грубо и громко. И пишут, пишут, пишут реляции и доносы друг на друга. Это не ХОЗЯЕВА, а ХОЛУИ. Холуи, которые определяют жизнь людей. Определяют, потому что сорганизованы в систему. Вне системы они беспомощны и смешны, как беспомощно и смешно океанское чудище, выброшенное штормом на берег и хаотично шевелящее бесполезными плавниками. Это не люди, а "должности". Их "назначили".

Я думаю, что всё это "кегебе" началось в году 905-м. Уже тогда было ясно - Россия погибла. Ленин во время первой русской революции "косил под пролетария" - ходил на выступления в смазных сапогах и косоворотке. Хорошо. Выступил в рабочей пивнушке. Пошёл домой. За ним "человек". Не шпик, а просто "человек". "Рабочий". Идёт и странно полупьяно улыбается. Ильич в переулок. Человек за ним. Ильич убыстрил шаг. Человек не отстаёт. Ильич оборачивается: "Товагищ, вы по какому вопгосу?- А "товагищ" выплёвывает спичку изо рта, спускает с Ильича штаны и подрезает ему ржавой бритвой промежность. Просто так, из художества. Просил и получил. Нашёл себе "друзей". На подонка всегда найдётся сверхподонок - это закон жизни. Так где же знаменитые русские душегубы и людоеды, почему азиатская нечисть в Москве не находит себе друзей "по душе" и лезет в гости к писателем и философам, лезет в парламент и на телевидение. Это потому, что отечественные-то подонки давно уже наверху. Им некогда разбираться с чечнёй и таджиками, они уже 70 лет разбираются с русским народом и русской культурой. Тогда, в 905-м Ленин оказался сильнее - подонок сказал: "Научи отец, возьми в дело. Я сделаю". Сейчас дряхлые и немощные дети и внуки подонков делятся властью и передают власть голодным "свежачкам" с периферии, "новой исторической общности", которую центровые блатари пестовали и холили 70 лет.

VIII.

Может быть, единственным уязвимым местом русской цивилизации явилось отсутствие средних классов. Самого ПОНЯТИЯ среднего класса. Что, конечно, есть следствие дьявольского самолюбия и склочности русских. У русского крестьянина так и не было выработано понятия благородного идеала, идеала "джентльмена". И это при страстной жажде стать, при неслыханной гордыне и завистливости (которые только и могли привести к созданию самого обширного государства мира). Жизнь помещиком русский крестьянин понимал как жизнь вместо помещика - в его доме, в его халате и т.д. Сотни тысяч советских агрономов и председателей колхозов - это просто деревенские мужики, притворяющиеся помещиками Их деятельность - только притворство и имитация управления сельским хозяйством. Зерно же покупается в Канаде. Между тем все они могли бы стать отличными середняками-фермерами. Но нет - "маловато будет". И ведь до сих пор не отдают землю крестьянам. То, что более ста лет назад сделали помещики-дворяне, "помещики-крестьяне" делать не хотят. Почему? Потому что у этих людей нет понятия "благородного господина", "джентльмена". Это кулаки. И советская власть в деревне - это власть кулацкая. Весь коммунистический режим построен на обмане, причём обмане абсолютном, беспросветном. И захват власти кулачеством шёл под лозунгом борьбы с кулаками. Но что такое "кулак"? В 20-30-е годы кулаками называли просто обычных, типичных крестьян. Сам тип крестьянина, тип крестьянской психологии был объявлен "кулачеством". Потом, в период оттепели, стали говорить, что кулаками Сталин назвал середняков, крестьян среднего достатка. А кулак - это богатый крестьянин, и вот он действительно "плохой". В период перестройки стали доказывать, что богатый крестьянин ещё "лучше" середняка и т.д. На самом деле кулак - это вообще не крестьянин. Кулаками, -мироедами- в России называли людей, которые по своему достатку и типу хозяйственной деятельности давно перестали быть крестьянами, но продолжали жить в деревне и оставались крестьянами по мировоззрению и психологии. Крестьянин стал вместо зерна выращивать овощи, выгодно продал урожай, нанял батраков, прикупил земли, открыл в деревне лавку, потом другую, и пошла писать губерния. Человек развитый переехал бы в город, определил детей в городское училище, да поставил в родной деревне новую церковь, чтобы, прости Господи, лихом не поминали. То есть перешёл бы в иное, более высокое сословие - купечество. Но, к сожалению, на Руси был более распространён другой тип поведения. Разбогатевший крестьянин продолжал всеми своими думами и помыслами жить внутри "мира" родной деревни. С одной стороны, он своим богатством мозолил глаза завистливым односельчанам. С другой, будучи по своей психологии крестьянином, считал себя гадом, жуликом: "Работал как другие, а заработал больше". В подобной ситуации человек начинал идиотничать. Набирал себе холуёв в дворню, устраивал пьяные оргии, давал деньги в рост под чудовищные проценты, избивал неугодных "умников". Такая тварь была одна на несколько деревень, но от неё по всей волости стон стоял. После революции в положение таких "кулаков" был поставлен довольно большой слой деревенского населения. Награбили много. В разрушенный город уходить советскому кулачеству было просто не с руки. Началось "широчайшее творчество народных масс" - бесчисленные "разборки" с недовольными односельчанами, которые в конце концов и вылились в "раскулачивание" - в окончательное слияние кулаков с местным административным аппаратом. Ставка была сделана на разбогатевшее и дорвавшееся до власти деревенское хамьё. РИТОРИКА большевиков строилось на демагогическом обличении фантастического "контрреволюционного кулачества" (реминисценции баварских "гроссбауэров", немецкое пренебрежение и презрение к которым унаследовал Ленин). ПОЛИТИКА большевиков строилось на "смычке города и деревни", то есть на установлении власти кулачества над деревней, а отчасти и городом.

Для основной массы крестьянства такая политика обернулась адом, но для деревенской элиты советская власть была "очень даже замечательная". Ей она служила верой и правдой, а в известный момент и просто превратилась в эту власть. Разграбив имения и перебив дворянство, крестьяне стали КАК БЫ помещиками. Но мечта осуществлялась дальше и больше. Ведь помещики не просто помещики - они живут в городе и что-то там делают по военной и гражданской части. Следующим этапом самозванства явилось превращение крестьян в КАК БЫ офицеров. Возник тип "советского офицера" - жалкого существа в заляпанном мундире, похожем на мешок, и с "блестящим военным образованием", смысл которого умещается в короткую фразу: "Ура, наши идут!" Вот он - едет зайцем на трамвае от знакомой продавщицы пива, выставившей "за ночь" три бутылки "жигулёвского". Спит в пьяном забытьи на грязной скамье и видит сон о прибытии полковником в родную деревню. Тут же возник и тип КАК БЫ чиновника. Вот он в его максимальном развитии - безлобое существо в громадном пиджаке, открывающее лаптем дверь в своё министерство: разнос актива, щипок секретарши за ягодицу, беседа по вертушке, и "банька" - в бассейне подплывает первый зам, толкая перед собой плотик с рюмкой коньяка. Но это всё ерунда. Хотелось большего. Ведь вершиной русской дворянской культуры была литература. Вот то неведомое и загадочное занятие, коим занимались в городах все эти жившие за крестьянский счёт Пушкины, Тургеневы и Толстые. И кулачество добралось до вершины, став КАК БЫ писателями. Для облегчения задачи был создан волшебный Литературный институт, где упрямый "селькор" по советскому велению, по своему хотению оборачивался из деревенского Ивана-дурака Великим Писателем Земли Русской.

О писателях-деревенщиках, притворяющихся русскими писателями, стоит сказать подробнее. Еврей Марк Алданов в эмиграции трудолюбием и упорством мог по крайней мере СТИЛИЗОВАТЬ из себя русского писателя и аристократа, русские крестьяне - нет. Я не знаю ни одного случая. Покажите мне хотя бы одного "писателя из деревни", от которого не воняло бы холуём. Представить себе выпоротого Толстого, Бунина, Набокова - невозможно. Выпоротого Белова, Распутина или Крупина - видишь: "Нда, вот... выпороли. Вот попал, а? Сам не поверю. И как я им дался-то? Бежать надо было. Сразу за угол, а там в подъезд соседний и на лифте. Просто умопомрачение наступило - не двигаются ноги, и всё!.. А с другой стороны, - ну, вот, выпороли. А чего такого-то? Чего я лез-то туда? Вот и получил. И поделом. Не моего это ума дело. На это вон какие люди есть. Ещё спасибо сказать, что дёшево меня, это... "обслужили". И батяня покойный предупреждал: “Главное в жизни, Ваня, - не залупайся. Не залупайся, Ваня, - люди этого не любят, люди за это поправят. Так поправят, сынок, что до конца жизни не разогнёшься". Вот и поправили. Не я первый, не я последний... Ой, а чтой-то на тротуаре? Верёвочка? Ишь, крепкая! Отнесу домой, Машке. Машке бельё в прачечную несть сгодится - куль перевязывать. Очень удобно".<center></center>

IX.

В связи с ряжеными писателями стоит сказать несколько слов о советском "правом андерграунде". Я хорошо помню встречу с одним из его "крёстных отцов" Игорем Дудинским. Дудинский, наливая из самовара очередное блюдце коньяка, в рваной от воротника до брюк рубахе говорил: - Понимаешь, Галковский, я пришёл в Париже в ложу Великого Востока, познакомился там с "ребятами". Кстати, неплохие ребята оказались. Посидели в ресторане, пообщались. Я им говорю: я знаю многих ваших в Москве. Скажите мне, почему вы всегда выбираете каких-то остолопов. Ну неужели нельзя найти кого-нибудь поприличней. Они мне на это ответили знаешь что?

- Что?

- А вот что: символ масонства - квадрат. Квадрат - это надёжность и предсказуемость. Нам не нужны непредсказуемые люди. Нам нужны посредственности. Да, Аверинцев глуп, но мы знаем, что он прочтёт завтра, как и было им заявлено, лекцию в Сорбонне, и именно на тему "Бердяев в контексте европейской культуры". И в конце своей лекции он сделает заранее известный вывод: "Бердяев - хороший, добрый человек, очень-очень порядочный и умный". Нас это устраивает. Это порядок. Нам не нужен сумасшедший правдолюбец, одержимый, например, идеей разоблачительства Бердяева, пускай человека во всех отношениях посредственного и вообще чуть ли не плагиатора, но "что есть истина?". И вас, Дудинский, мы к себе не зовём и связываться с вами не будем. Сегодня с вами свяжешься, а завтра вы в парижский фонтан голым полезете. Непредсказуемые действия нам не нужны.

Дудинский захохотал беззубым ртом, а я подумал: почему же "непредсказуемые". Очень даже предсказуемые. Завтра нажрётся - и в фонтан. А куда же ещё? Хороший квадрат. Очень даже остроумно: "ПРАВЫЙ АНДЕРГРАУНД". Консерватизм в виде... подполья. Подпольное... почвенничество. Отменно! Русский писатель, эмигрант, пишущий статьи на патриотические темы... и ходит по Парижу в женском платье. Правильно. Другой писатель-патриот, живущий в Германии, одновременно автор скучных "рассказок" о некрофилии и скотоложестве - нужно и своевременно. Сторонник восстановления монархии, одновременно панисламист, развивает идеи замены православия исламом. Очень хорошо! Похабные песни рок-группы с русофильскими и антисемитскими хэппенингами. Вундершён! Партийный холуй, литературный чиновник - главный редактор “ведущего патриотического журнала-. Лучше не бывает! Предвижу обвинения в нелюбви к собственному народу, русофобии и т.д. По этому поводу могу сказать следующее.

Существуют несколько степеней национальной враждебности.

Первая - "нулевая", просто неведение - невидение "в упор", в стиле "не знаю и знать не хочу". Следующая степень - механическая и абсолютная вражда - "убирайтесь к чёрту". Это очень опасная, но, к счастью, как правило, короткая фаза межнациональных отношений (война). Следующая стадия, часто являющаяся нормой, - неприязнь к низшим и избыточным проявлением чужого этноса при симпатии и уважении к высшим проявлениям. Скажем, нравится творчество Шекспира или тип английской красавицы, но жизнь английского простолюдина, нахождение в толпе англичан - невыносимо. И наконец, последняя, самая страшная степень. Вам очень нравится Англия. Вы восхищены английским народом. Вам доставляет наслаждение сидеть в лондонском пабе с простыми пролетариями, слушать их ругань или нестройное пьяное пение, пить вместе с ними дешёвое пиво. Вам нравятся английские фермеры и моряки, мелкие чиновники, и даже английские преступники иногда вам симпатичны. А ненависть и омерзение вы испытываете всего-то к сорока тысячам англичан: к десяти тысячам самых благородных, десяти тысячам самых красивых, десяти тысячам самых умных и десяти тысячам самых богатых. А поскольку эти множества пересекаются, то ненавидите-то вы даже меньше - всего тысяч двадцать. И вы - враг английского народа. Вас надо убить. И англичане, как и любой другой народ, - убивали всегда. Потому что это на уровне: человек ты плохой, а ДОМ у тебя хороший. Это смертельная угроза, это психология агрессора. И агрессора абсолютного - не вора, а оккупанта. В своё время у русского народа появилось очень много "друзей". Друзья русский народ очень любили, и одновременно очень жалели. Всем взял русский человек - и статью, и умом, и душой широкой, замечательной. Вот только заковыка какая - ХОЗЯЕВА у него плохие. Царь - палач, правительство - дурачьё, чиновники - взяточники, купцы - жулики. Одна надёжа у русских - "друзья русского народа". При этом "друзья" очень много разглагольствовали о "сознательном элементе". Есть в народе представители тёмные, "несознательные". Это которые берут "друга" за шиворот и отводят в ближайший полицейский участок. А есть и "сознательные". Им рассказал два анекдота глупых, прочёл книжку, они и мать с отцом забыли, от хозяев старых ушли - стали работать на "друзей-товарищей". И проработали 75 лет. Легко ли жилось? Между тем избежать позора советской власти было легко. Пришёл "друг" на завод, подошёл к рабочему, предложил стать директором. Рабочий, против ожидания, не обрадовался, насупил брови: "Не по уму это мне".

- Ну, как же, ты же работаешь на хозяина, а хозяин дурак, управлять - дело нехитрое, каждый может. Будешь на себя работать, большая еда будет, женщины красивые будут - как хорошо. Давай, ты же СОЗНАТЕЛЬНЫЙ - себя сознаёшь, значит.

- Да, я себя сознаю - я дурак, работаю на конвейере. НЕ МОЕГО УМА ЭТО - заводом управлять. Я не умею... А вот, "друг", в чём тут ТВОЙ интерес?

- Да я что, я для народа, мне ничего не надо, надо чтобы лучше вам было.

- Хорошо говоришь, да я ДУРАК, я ничего этого не понимаю. Я твоего интереса в деле не вижу, а ты не говоришь. Значит, тут ВОРОВСТВО какое-то.

И "друзья" бы забарахтались, завертелись, как береста на огне. Только не сказал им никто тогда. Решили: "А чего, али не смогу я? Я и читать, и писать умею. Что бы мне директором Государственного банка не стать. Вот и ЛЮДИ советуют."

Я действительно не люблю свой народ. Когда мне говорят, что в русской деревне сосредоточена духовность, я наивно полагаю, что в деревне сосредоточено хамство. Когда мне говорят, что русский рабочий - это олицетворение добропорядочности и нравственности, я ещё более наивно полагаю, что это некрасивый неудачник с полууголовной психологией. И наконец, я считаю, что сейчас, через 75 лет советской власти так могут говорить только непрошенные "друзья" и "союзники" русского народа. Сами рабочие и крестьяне про себя уже давно всё знают. Обработали дураков, ладно - теперь умнее будут. Я же по своей жизненной позиции принадлежу к классу не "друзей" или "союзников" народа, а к классу его хозяев. Не самозваных или самодельных, а настоящих. Поэтому доказывать кому-либо свою любовь или хотя бы лояльность по отношению к русскому народу мне незачем. Это так же нелепо, как постоянные уверения в любви или ненависти по отношению к самому себе. Ведь этот народ - мой.

Вообще любая форма народничества (то есть идеологии, построенной на назойливом подчёркивании позитивного отношения к коренному населению) весьма сомнительна.

X.

Однако поговорим об андерграунде в более узком смысле этого слова, об андерграунде как явлении культуры, а не политики или социальной жизни.

Андерграундная культура всегда "дополнительна", всегда "необязательна". Её незнание или даже демонстративное игнорирование не делает человека невежественным. Исходя из этого признака так называемая "советская литература" является ярким примером андерграунда. Главный вопрос после знакомства с ней - зачем? Зачем после Гомера, Шекспира, Пушкина, пускай после Блока, Ахматовой - Ярослав Смеляков, Павло Тычина. Зачем это глумление. Зачем великой русской культуре эти провинциальные самоделкины. Если бы Смеляков писал как, ну, Давид Бурлюк, что ли. Это было хотя бы... андерграундом. А так это уже андерграунд андерграунда что-ли. Страшный инфантилизм. Детские песенки Окуджавы. После двухсотлетнего развития русского стиха кто "мэтры"? - Евтушенко и Окуджава. Это даже не Брюсов - человек, по крайней мере, образованный.

То же самое в ещё большей степени характерно для советской критики и публицистики. Вообще "литературоведение" есть жизненная позиция богатого независимого интеллектуала. Английский аристократ- дилетант, написавший статью о творчестве Томаса Элиота. Это вполне может быть сделано остроумно и тонко. А когда это делает мелкий советский чиновник за льготную порцию компота в редакционной столовке - то грязь, злоба и, главное, совершенная насильственность, совершенная ненужность. Ну почему советский критик Сидоров занялся, скажем, Лермонтовым. Прочтёшь первую страницу и видишь: А ЖИТЬ-ТО НАДО. Но вот издали тиражом 1 млн. экз., а Розанова, Мережковского и Набокова - запретили. И личные семейные проблемы Сидорова стали проблемой для интеллектуальной среды целого государства. Советский андерграунд - и это его основной порок - достигает огромных размеров. Ведь вообще андерграунд - это нечто маленькое. Частное, локальное. Живущее на чердаке. Жил-был бедный сельский учитель. Двадцать лет копил заветную сумму и наконец осуществил мечту туманной юности - поехал в Европу. Приехал, осмотрелся - не понравилось. Так не понравилось, что потянулась рука к перу, перо - к бумаге, и начались стихи:<blockquote>Бездуховно и нагло здесь люди живут:
Потребляют товар и друг в друга плюют.
А у нас золотятся родные хлеба -
Мы живём в мире счастья, любви и добра.</blockquote>Дома, в провинциальной типографии за свой счёт чудак отпечатал аж 40 экз. на обёрточной бумаге. 8 - разошлись знакомым, 2 - осели дома. 1 - по ошибке спьяну купил сельский поп. Остальные экземпляры затерялись. Всё. Андерграунд кончился. А у нас нет, не всё, товарищ дорогой. 400 тысяч в твёрдом переплёте: "Не могу молчать. Заметки путешественника". С гравюрами Фаворского. На мелованной бумаге. Пускай дети в школах учат, как классику. Слово классика - одно из любимейших в советской культуре: "классики марксизма- ленинизма". Между тем, в России до сих пор не выработалось самого понятия классики, и в этом смысле в России нет и андерграунда как чего-то тоже стабильного, вполне оформленного, занимающего определенное место в общей системе ценностей. Советские литературоведы просто не понимают, что литературоведение основывается на частном и локальном мнении одиночки-гуманитария, мнении, в общем читающей публике не нужном, а с другой стороны, и не нуждающемся в массовом читателе. Советские литературоведы же озабочены доказать собственную причастность культуре - что на самом деле никому не интересно. Даже в университетах за деньги это делают с неохотой. Плох тот профессор, который ЛЮБИТ принимать экзамены. Следствием (а пожалуй, причиной) этого прискорбного факта является абсолютная потеря филологического слуха. Советские литературоведы и критики совершенно не слышат слова, не чувствуют развития филологической темы, не видят в полемической дискуссии не то что на ход - на полхода вперёд. Когда я писал так называемое "Письмо Шемякину" (опубликованное год назад в "Независимой газете" эссе о "шестидесятниках"), то мне прежде всего хотелось написать пародию на стиль русской литературной полемики ХIX века. И я сделал это явно. Даже более того - не просто нарисовал карикатуру, а ещё под карикатурой подписал большими буквами: "КАРИКАТУРА". Но не понял никто.

Странно, ведь русская цивилизация вся основана на литературе, "изящной словесности". Почему же всё так коряво, бездарно, "на полхода". Никто не поддержал ИГРЫ - ведь литература это прежде всего игра, шутка. Есть и другое, много другого, в конце концов трагического, даже великого - но в начале-то просто "интересная условность". Это в начале мира было Слово, а в начале словесности была шутка. (Другое дело, что это, может быть, была Шутка и Кто так грандиозно пошутил.) Может быть, я слишком точно попал в цель? Но что такое "цель", когда говорится об эпохе, о поколении. Это облако, а не мишень в тире. Обиделось ли облако? Похоже, что да. По крайней мере в "литературе", в "газетах". Но комизм ситуации в том, что существует ли это облако в литературе? Может быть, только в виде плоской тени? Ведь поколение шестидесятников, последнее поколение СОВЕТСКИХ людей, не литературное поколение, поколение, которому литература русская досталась, но которое к этой литературе имеет отношение весьма косвенное.

Если Достоевский написал "Преступление и наказание", то это не значит, что у него был опыт убийства старух-процентщиц. Андерграундмен не обладает развитой индивидуальностью, следовательно и не может до конца сыграть (создать) роль. Ему нужна подпитка. Венедикт Ерофеев был алкоголиком - и ему удалось талантливо воспроизвести пьяное марево распадающегося советского мира. Виктор Ерофеев - "из хорошей советской семьи" и все его филологические опыты пахнут канцелярским запахом "домашних заданий". Видимо, поэтому "не поняли". И я тоже тогда понял - не надо. Так и надо писать. Не надо никаких "Бесконечных тупиков". Надо попроще, попонятнее. В ощущении этого было даже что-то приятное. Однажды я познакомился с семинаристом. Он сразу стал рассказывать про американский фильм (как ковбои спасли мир от коричневой чумы, найдя в Египте ковчег завета и т.п. антигерманская белиберда), уверяя, что это вообще ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ съёмки. Сначала я подумал, что он шутит, а потом понял - нет, русский семинарист жив. Это было приятное чувство.

Однако вернёмся к злополучному "Письму к Шемякину". Пригов и Беляева опубликовали в "Независимой газете" по поводу "Письма" большую умственную статью, в которой упрекали меня в отсутствии "подлинно научного культурологического анализа" эпохи 60-х. Учёная статья Пригова и Беляевой называлась так - "Абстракцисты и пидарасы". Я думаю, что фактически эту статью писали не два, а три человека. Третьим был Зигмунд Фрейд. Пока Пригов и Беляева ползали по полу и разрисовывали китайскими кисточками свою стенгазету, он сидел "сам третей" в кресле, курил дорогую сигару и время от времени стряхивал её пепел на макушки молодых культурологов.

Слово мстит неовладевшим им. Если уж пошла речь о публикациях в "Независимой газете", в этом смысле не менее показательна статья Бориса Парамонова с трогательным в своей непосредственности названием - "Говно". В этом произведении талантливый и добрый эмигрантский литератор проводил аналогию между советскими "славянофилами" и экскрементами ("почвенники" от "почвы", а почва это навоз и т.д.). На самом деле Парамонов тут даже никого не оскорбил, а совершенно неожиданно стал раскрывать перед образованным читателем интимнейшие подробности своей личной жизни. Ибо можно принимать или не принимать психоаналитический миф, но если миф принят, то прежде всего в его системе отсчёта должно интерпретироваться поведение самого мифолога. Миф не может быть орудием - миф это мир. Любой психоаналитик начинает психоаналитическую интроспекцию с самого себя. И если Парамонов не понимает, что первым делом сама литературная форма его статьи, грубая и оскорбительная, будет неизбежно восприниматься в психоаналитическом ключе, то он просто... не литератор. Он не чувствует и не понимает самих правил литературной игры. Остап Бендер хотя бы знал правила игры в шахматы. Я не вижу принципиальной разницы между подобными "культурологами" и каким-нибудь слесарем, хорошем парнем, по пути на работу прочитавшим в пособии для мастеров и бригадиров о Фрейде: "Отмечу химическим карандашом - расскажу ребятам, посмеёмся". При этом нужно быть слесарем, чтобы не замечать, что послюнявленный карандаш разбухает прямо в руке в нечто совершенно иное, а трамвай, в котором он едет к заводской проходной, приобретает черты двусмысленного символа. И вообще, весь внутренний мир слесаря вдруг начинает приобретать угрожающее и разрушительное третье измерение, то есть сталкивается с опасностью, которую его примитивный рассудок пытается отвести путём столь же примитивной интеллектуальной обороны (смеховое снятие).

Возможна любая форма литературного произведения, но эта форма должна быть неизбежно оправданна. И оправдана. Естественно, что чем грубее и резче форма, тем тоньше и завуалированней должно быть оправдание, система боковых ходов, линий возможного отступления, ловушек для оппонентов и т.д. Иначе - просто не интересно. На частном примере полемики вокруг "Письма Шемякину" видна ещё одна до слёз угнетающая особенность советского андерграунда - он неинтересен и скучен. (Что не удивительно: "советское - значит отличное"). Вообще андерграунд интересен. Собственно это его и сближает с культурой как таковой. Писал художник серенькие пейзажики и люди проходили мимо. Стал их демонстративно жечь - обратили внимание. Начал рисовать рисовой пудрой на поверхности воды, налитой в ванночку, - заинтересовались. Вот андерграунд, одно из его основных проявлений - "не мытьём, так катаньем". Советский андерграунд развивается наоборот. Частушечник и куплетист захватил власть над сценой, извёл всё талантливое и живое, одел солидное пальто и стал писать великие классические произведения. Что, повторяю, прежде всего неумно. Возможен и умный, так сказать, ОСНОВАТЕЛЬНЫЙ андерграунд. Хозяйка публичного дома разбогатела, отвела душу в кутежах и оргиях и наконец решила остепениться. Деньги есть, буду журнал издавать. Умная бандерша издаст журнал весёлый, как говорил Достоевский, "с грязнотцой". И читатель будет. Конечно специфический, "андерграундный". Дура поступит иначе: "Будем издавать журнал для благородных господинов и мадамов. И чтобы ни-ни. Чтобы чувства-. Журнал заполнится чуйствительными романами из жизни графов и баронов в стиле: "Ах, милорд, вы терзаете моё бедное сердце", - сказала она, откинувшись на розовое канапе". И будет советская пошлость, и больше ничего. Вроде "православного" журнала "Москва", редакция которого серьёзно, не ломаясь могла бы издавать блестящий бюллетень уголовной хроники (ибо желта до мозга костей), но вымучивает из себя сусальный пряник холодного и пошлого КАК БЫ культурного русского журнала. Кстати, характерно, что издателем "Москвы" является некто Анджапаридзе, прославившийся в своё время тем, что в лондонском публичном доме упустил сбежавшего на Запад советского писателя, - за что и был брошен КГБ на культуру.

Соответственно и моя литературная биография в этих условиях развивается вполне по-советски. Русский философ, написав в 28 лет огромное полуторатысячестраничное произведение, я оказался никому не нужен. Потом, занявшись из-за куска хлеба первоначально чудовищным проектом "Энциклопедии Высоцкого", я стал человеком полезным. Выступив же с хлёсткой статейкой в газете, я наконец обрёл популярность. Совершенно не сомневаюсь, что если я вообще перестану писать, а начну хулиганить в ресторане ЦДЛ, то моя литературная карьера будет вполне обеспечена. Я приобрету стабильный доход, автомобиль, отдельную квартиру, и главное - солидное, основательное имя... в советском андерграунде.

XI.

Мы все помним недавнее прошлое, которое кроме всех прочих определений имело и это - Геронтократия. 60-летний автор популярных детских и юношеских песен Окуджава недавно изрёк: "Галковский - невоспитанный и не очень умный избалованный ребёнок, которого всё пичкали конфетками, а в один прекрасный день не дали того, к чему он привык, и он, рассердившись, начал топать ножками." Что мне ответить на это? Мне 32 года, я думал, страдал, пережил смерть близких мне людей, сам умирал, чтобы старый клоун, всё жизнь просидевший под биллиардом в партийном "доме отдыха", высунулся и сказал: "Мальчишка!". Я в 18 лет был умён и серьёзен, и с пониманием связи вещей в мире, с чувством мировой гармонии, звёздного неба - работал мусорщиком на заводе им. Лихачёва. В 27 лет я был умён зрелым умом 40-летнего интеллектуала - и мне наконец доверили опубликовать 15-строчную заметку в ничтожной советской газете (её опубликовали, сократив в два раза и сделав два десятка исправлений стиля и содержания). Не кажется ли вам, что вы просто ЗАЖИВАЕТЕ ЧУЖОЙ ВЕК. Что вы МЕШАЕТЕ ЖИТЬ другим людям, людям, которые вас умнее, талантливее, чище.

И ответ ясен: нет, не кажется. Жили, живём и будем жить, и ещё на твоих поминках блины есть будем. А умрём, так наследство оставим и дорожку протопчем не тебе, а сынку милому и дочурке родненькой. Вот, кстати, и связь между поколениями. Не красивая дочурка-то, вся в пятнах родимых, и сынок до пяти лет головку не поднимал, да родная кровь - СОВЕТСКАЯ...

В условиях "перестройки", кажется, проблемы цензуры не существует. Но я пятый год не могу опубликовать свою книгу, потому что мне все издательства "СНГ" объявили бойкот. "Бумаги нет, книга неинтересная". Я нищий. Я с 16 лет работаю без выходных, я никогда не выезжал из Москвы, я живу в коммуналке. Мне скоро будет жрать нечего.

- А ты иди работай. Вот отработал три года на заводе мусорщиком после школы - специальность есть. Иди и работай. Ты - бездарность. А мы, дети и внуки гиммлеров, герингов и прочих мюллеров, - талантливые. Мы будем писать романы и монографии, представлять русскую культуру за рубежом. И главное, мы будем определять "кому", "как" и "что". Так было, и так будет. Показал себя паренёк в деле - окончил Литературный институт, написал полезную брошюру "Роль Андрея Вознесенского в развитии мировой культуры", женился на дочке сводного брата тёщи Жени Сидорова - получай первую книгу и стажировку в Италии. Вылез 32- летний лоботряс - "я русский философ", "я плевал на советскую литературу". Осадить сопливого щенка, сказать нашим, чтобы перекрыли кислород.

Вопрос ребром поставила журналистка Ирина Овчинникова в статье "Праздник неуважения" (то есть НЕПОСЛУШАНИЯ), опубликованной в еженедельнике "Экран и сцена": "Спрошу Дмитрия Галковского, сколько ему было, положим, в 87-м? Между прочим, к его тогдашнему возрасту Лермонтов уже умер. А я что- то не припомню такого имени - Галковский."

Но не выйдет, ребята, куда. Я же изведу вас. Вы России не знаете, русской истории, русского языка. Русского диалога. Законов жанра русской литературной полемики. (Чудовищнейшая вещь, доложу я вам.) А я знаю - это родина моя. Родина холодная, злая, как мачеха, но родина. Здесь каждый камушек, каждое болотце - вдоль и поперёк. Поэтому - изведу. Изведу быстро, изведу НАСМЕРТЬ. Уезжайте, как Казаков, - живите себе на здоровье там, плохо ли? Знаете, как сказал Леонид Ильич, вручая орден Ленина Карпову: "Анатолий, дорогой, ты это... спокойно себе это самое..." Вот. Живите себе, спокойно себе ЭТО САМОЕ. Только уйдите. Уйдите тихо, уйдите культурно. 60 000 000 людей пустили на "распыл", как сказал Оруэлл в "1984" и как говорили украинские большевики-головорезы во время гражданской войны. И сейчас, не моргнув глазом, вы повторяете: "А чего такого-то?". Действительно, ничего. И потом - сын за отца не ответчик. Но место под солнцем - освободите. Это не ваша земля, не ваша родина - моя. И ничего у вас против меня не получится. Не потому, что я "умный и сильный" (человек вообще всегда глуп и слаб), а потому, что маятник русской истории качнулся в другую сторону. И он своей исполинской траекторией сметёт вас в небытие. А меня - нет. Только и всего.

''Дмитрий Галковский''

''16.06 - 5.11.1992 г.''

2022-10-02T18:39:53Z

Luneng:

[https://youtu.be/TO59iuQzyIw 16 ноября 2019 года]

'''<big>Други</big>''' мои! Дорогие Ютубиоры и Ютубиорки!

Сегодня наша лекция посвящена личности и творчеству Джорджа Оруэлла – одного из наиболее интересных, может быть, даже захватывающе интересных английских писателей 20 века.

И особенно важно, что его творчество очень тесно связано с историей нашего государства.

На мой взгляд, личность Оруэлла, она является абсолютно нерешаемой проблемой – такой квадратурой круга для всех литературоведов – и западных литературоведов, и отечественных. По очень простой причине. Дело в том, что, во-первых, биография Оруэлла – личная биография – катастрофическим образом не связана с основными его произведениями, а во-вторых, вся биография Оруэлла настолько фрагментирована, настолько она состоит из совершенно разных этапов, элементов, что превращается в какую-то комедию положений, чего, естественно, быть не может.

Подобная разбитость, она может возникнуть только по одной причине – если мы берем неправильный фокус и неправильную точку отсчета. Потому что биография вообще людей достаточно рациональна в целом, целиком. Она может быть и рациональна на каком-то эпизоде человеческой жизни, но в целом она очень закономерна. Ну там биография алкоголика. Да? Ну, пил, цирроз печени – умер. Всё очень, как бы, логично. А что здесь? Поэтому...

Да. Это вообще. Вообще. А если брать биографию просто английского писателя эпохи империализма, очень сильно интегрированного в официальную политическую жизнь, в жизнь идеологическую, то там всё должно быть очень закономерно, очень последовательно. Вот. А мы видим такой, знаете, японский мультфильм, который распадается на ряд каких-то сценок очень интересных, фантастических, но каждая из этих сценок – она совершенно не вытекает из предыдущей. Там разорвана логика, там есть такой, знаете, Каприччио. Никакого Каприччио, конечно, в биографии Оруэлла не было.

И есть еще одна особенность, которая не позволяет вот так понять этого человека. Мы о ней скажем немножко позднее.

Оруэлл родился в 1903 году. Это типичный, хрестоматийный английский евразиец. Вот, мы с вами уже довольно много английских писателей рассмотрели. Если обратили внимание, евразийцев среди них много. Это одно из наглядных свидетельств того, что в начале 20 века мы имеем дело уже не с европейским и даже полуевропейским государством, а государством евразийским, полуазиатским, где живут неевропейцы. Это и не азиаты, но это и не европейцы. Так же как неевропейцами являются американцы, жители Соединенных Штатов. И тем более жители Латинской Америки.

Отцом Джорджа Оруэлла... Кстати, Джордж Оруэлл – это псевдоним. Настоящее его имя Эрик Блэр. И интересно сравнить эти фамилии. На русский слух они звучат совершенно одинаково – ну так, иностранные какие-то имена, скорее всего, английские. А для англичанина это совсем разные имена, потому что Эрик Блэр – это что-то вроде Евгений Галицын, а Джордж Оруэлл – это то же самое, что для русского, там, ну, Егор Речкин. То есть первая фамилия аристократическая, а вторая – простонародная. Он сменил свою природную аристократическую фамилию на простонародный псевдоним.

Отцом Эрика Блэра, Джорджа Оруэлла, был английский колониальный чиновник, который занимался ни много ни мало выращиванием опиума. В этот период опиум был одной из основных статей бюджета английских колоний. Как известно, продавали опиум в другие государства – прежде всего в Китай. Результатом этого были чудовищные последствия – вымирание населения и т.д. Вот отец Джорджа Оруэлла в течение очень длительного времени занимался этим. В его распоряжении было несколько десятков, а потом несколько сотен колхозов, где выращивали опиум. Он ездил по этим колхозам, орал, выколачивал, так сказать, повышенные показатели, вводил новые сорта опиума, более урожайные, увеличивал нормы эксплуатации и т.д. Вот человек занимался такой замечательной, хорошей работой. За что имел, естественно, неплохой доход плюс поборы с туземцев, плюс дешевизна продуктов и прислуги, и жилья в Индии. Вот. Он жил как аристократ. Дедом, его отцом, дедом Оруэлла был англиканский священник, который тоже работал в колониях – колониях в Индии и в Австралии, даже точнее на Тасмании. Напомню, что Австралия в тот период – это была просто Колыма. То есть туда ссылали умирать заключенных. Ну и вот, собственно, такой священник при лагерном поселке, так скажем.

Говорится о том, что там предками еще были какие-то плантаторы на Ямайке там и т.д. и т.п. И говорится, что какие-то предки его были аристократами, но вот они обнищали. И там вот был предок – он был десятым ребенком, даже не десятым ребенком, а десятым мальчиком, ему ничего не досталось, поэтому они такие, довольно бедноватые. Вот, ну, естественно, такая легенда была в любой английской семье среднего класса: никогда никаким аристократом ни Оруэлл, ни его предки не были. Это такое служилое сословие английское, которое стремилось любой ценой работать несмотря на лишения, тяготы, плохой климат и т.д., работать в колониях, потому что в колониях они резко повышали свой статус и действительно являлись аристократами, а когда возвращались на родину, у них были какие-то накопления и престиж был повыше в зависимости от той должности, которую они занимали.

Ну вот, таким образом, допустим, если мы сравним с биографией Киплинга, его отец был колониальным деятелем, как сказать, культуры, художником, смотрителем музея. Вот. А здесь просто вот такой, значит, этот... Председатель совхоза-миллионера. То есть гораздо грубее всё, проще. И действительно, по своей жизни, по своей жизненной позиции, это был грубый человек, достаточно ограниченный, хотя, ну, незамеченный в каких-то таких страшных уж там эксцессах. Семью он не бросал, пытался дать детям образование. Отношения с сыном у них были нормальные. И сын был на него чем-то похож. Ну, хотя бы своей комплекцией. Вот, Джордж Оруэлл был очень большим человеком физически. У него был рост за 1 м 90, что и сейчас достаточно прилично, а по тем временам он просто был таким дылдой.

Как только он родился, через короткий промежуток времени отец продолжил службу, а мать уехала в Англию, чтобы воспитывать ребенка в естественных условиях, отдать его в английскую школу. Вот типичная такая история евразийцев.

Вот относительно матери мы сейчас поговорим. И обычно... Я, честно говоря, ни разу не видел, чтобы кто-то... Я, правда, не так уж слишком много читал. Так, 10-20-30 биографий я читал или просматривал хотя бы, хотя этих биографий, как вы понимаете, если там одних книг крупных таких, биографических монографий, там, наверное, два десятка, а уж статей там немеряно.

Никто не акцентировал внимание на особенностях его матери. А вот именно мать занималась его воспитанием. И внутренне генетически он, конечно, удивительно был похож на мать. И вот это всё и предопределило. Дело в том, что Джордж Оруэлл – это не англичанин. Это единственный крупный первоклассный, перворанговый английский художник, английский писатель, который не англичанин. При всем том, что, конечно, по воспитанию, по отношению к жизни, по убеждениям и т.д. это англичанин до мозга костей, англичанин своего времени, своей эпохи с чисто английским характером, с английскими привычками и т.д. Ну, под характером я подразумеваю, так сказать, некоторые вещи, которые сформировались под влиянием культуры, образования, а не врожденные. А вот по врожденным качествам, по своему габитусу, так сказать, Оруэлл был француз. Его мать была француженкой. Ее девичья фамилия Лемузен. Его отец жил тоже в колониях английских. Он был негоциант. Его жена была англичанкой. Но Франция – она всегда перемолет любую нацию. Это очень едкая такая, мощная культура, которая переваривает всё. Поэтому, если семья там, допустим, франко-немецкая, франко-испанская, франко-английская, если там нет такого жесткого перевеса одной из сторон – ну, там, допустим, кто-то из родителей рано умер и т.д., то обязательно французы – они свое продавливают. И по своему характеру вот мама была француженкой. Она любила своего сына. У них был контакт. Она хорошо готовила. Она была хозяйственная. Дома была хорошая обстановка. Она была веселая, образованная, милая, вот. Ну, там, конечно, где-то она, наверное, изменяла супругу, но так, по-божески. Тем более что он с ними не жил длительное время, будучи то в колониях, там, то где-то в отъездах.

И характер Оруэлла – это характер француза. И внешность. Вот вы посмотрите, как выглядит Оруэлл. Это типичный, хрестоматийный французский тип. Вот вспомните Шарля де Голля. Это такой тип. Это Северная Франция, это такая немножко там кровь фламандская, немецкая. Вот это Оруэлл. И, допустим, племянник Оруэлла там вспоминал. Был маленький-маленький мальчик. Или племянница, я не помню уже. В кинотеатре что ей запомнилось? Она говорит: «В кинотеатре дядя Эрик смеялся громче всех». Вот это типичная французская... Там комедию показывали. Он смеялся громче всех. Англичане – они не смеются, они улыбаются или подхихикивают. А он вот громко смеялся. И французы – бунтари. И Оруэлл был глубоко внутри, он был бунтарем. Он был французом. Англичанин – это, ну, холуй. Это нация снизу доверху – все рабы, рабы. Есть небольшой уровень – группа аристократов таких, небожителей. Вот, всё остальное – это люди сломленные, с поротыми задницами, с какими-то комплексами, с вывернутыми там ушами на 90 градусов, там, со сломанными хрящами. Вот. Это люди такие вот обработанные и люди, которые на самом деле не умеют себя вести и не умеют одеваться, и занимают несообразно высокое социальное положение.

Вот это проблема английского народа – в том, что каждый из представителей этого народа, он занимает слишком высокую социальную ячейку. По своему воспитанию, если человек среднего класса, то реально это простолюдин. Если это представитель верхнего класса, то это представитель среднего класса и т.д. И они только изображают, изображают из себя более высокий слой. То есть они сами так не живут. Это работа на публику. Отсюда это знаменитое английское лицемерие и английские разговоры ни о чем. Ни о чем разговаривают люди, которые не знают, как говорить. Два ребенка, допустим, изображают разговор, там, я не знаю, генералов или врачей, или еще чего-то. Они могут какие-то общие штампы сказать или какие-то общие фразы. Вот что англичанин и говорит. Отсюда эти английские разговоры о погоде, какие-то такие абстрактные, обтекаемые вот анекдоты такие светские, там. Да? Вот светская беседа. А светская беседа – это форма общения аристократического класса. Зачем вести светские беседы на уровне сельской интеллигенции? Но они этим и занимаются. Вот есть прекрасный фильм, где играет Энтони Хопкинс, фильм уже довольно старый, ему, наверное, лет 30. Фильм «На исходе дня», где достаточно любовно воспроизведена английская аристократическая жизнь, жизнь английского поместья в период межвоенья. И вот там есть прекрасная сцена в дворецкой, когда слуги собираются и они едят еду, которая осталась от господ, и пытаются вести какие-то господские такие, светские разговоры. И в частности как раз ведут разговор о мужестве английской нации и о том, что вот они такие замечательные покорители Индии. Всё это выглядит очень комично. Комично, но одновременно и устрашающе, конечно, учитывая, что это не пустая похвальба, а это всё было на самом деле. На самом деле.

И вот эта французская какая-то такая закваска, она появлялась у Оруэлла во всем. Причем, что самое интересное, этого совершенно не понимал. Вот у него, например, есть такое эссе патриотическое «Национальная идея», где он говорит, что говорят, что сами англичане считают, что английская еда самая плохая в мире. Да ничего подобного! И вот он начинает перечислять какие-то там копченые, значит, эти свиные пятачки очень вкусные, там, а суп с требухой наш знаменитый, а вот, значит, там, какие-то эти... Какая-то рыба полугнилая, картошка там обжаренная фри, вот эта. Но это же, говорит, такая вкуснятина, такая замечательная вещь! Он увлекается, на нескольких страницах всё это говорит. Вот. И это совершенно не английское вот это перечисление – упивание едой, потому что англичане, они вот как-то стараются... Для них важна сервировка стола, расположение, кто где сидит, какие там... Какое столовое серебро, в каком это зале и т.д. А что они едят конкретно, они даже не разбирают. А вот французы – они очень любят, хотят, знают, и, конечно, это такой прорывается у него утробный голос француза. Француза. Причем чего он сам, так сказать, не сознает, потому что на уровне сознания ему была внушена ненависть, естественно, ко всем народам. Это, как все англичане, страшный ксенофоб. И в том числе, естественно, к французам. К французам. Хотя во Франции жили его родственники. И, когда он некоторое время жил во Франции, он у них там гостил и т.д. Но какие-то воспоминания о Франции, они пронизаны у него ксенофобией. Мы к этому еще вернемся.

И вот это подспудная такая бесконтрольная часть Оруэлла – она и сыграла с ним злую шутку и сыграла злую шутку с английской культурой, потому что он всю жизнь играл роль, должность английского такого писателя, и не только писателя. Но в конце жизни был срыв – произошел бунт и он страшно отомстил всему британскому миру, который он чудовищно ненавидел. Потому что этот мир, если его знают, его, естественно, ненавидят все, кроме самих англичан. Он не был англичанином, поэтому вот этого предохранительного клапана на самом деле не было и он в конце жизни сказал страшную истину и страшную правду об этом народе, этой культуре и этой цивилизации. За что она ему не менее страшно отомстила. Но об этом мы поговорим гораздо позже.

Итак, Джордж Оруэлл.

Первые годы жизни провел с матерью, со своими братьями и сестрами. А в возрасте 5-6 лет его отдали в такую подготовительную школу. Об этом тоже мало говорится, но это очень важный момент. Его отдали в школу при католическом монастыре французском. Дело в том, что в 1903 году из Франции после дела Дрейфуса были изгнаны католические организации, ордена, которые занимались образованием, воспитанием детей. И вот женский католический орден – он перенес свою деятельность в Англию, создал там учебное заведение - и в этом учебном заведении учился маленький Оруэлл. Это, конечно, сыграло огромную роль в его жизни. Он получил абсолютно не английский, а такой континентальный опыт воспитания и отношения к себе со стороны взрослых.

Но дальше всё пошло, к сожалению, по чисто английскому сценарию. В возрасте 8 лет его отдали в частную школу Святого Киприана. Вот. Это школа, которую содержала чета английских, значит, педагогов. И сохранились воспоминания Оруэлла об этой школе. Они чудовищные. Чудовищные. Он описывает, как он провел первый день в этой школе. А в первый день он от волнения, от смены обстановки, когда заснул, маленький мальчик, он описался. Описался. Вот. Значит. Зассыха! Директор школы лично его за это выпорол стеком. Вот. И обиженный, потрясенный мальчик, униженный, когда вышел от него, его спросили эти сокамерники, соученики: «А как?» А мне, говорит, не больно. А это слышала жена вот этого директора школы. Она говорит: «Не больно? Ну сейчас мы тебе сделаем, сволочь!» И его директор избил так, что у него сломался стек и вот ручка его, как там пропеллер, она летела в воздухе. Вот. И он там ревел белугой и т.д. Вот так началось обучение в этой школе. И напрасно вы думаете, что вот эти вот частные школы – это школы, где... Ну да, может, там суровый, но там однунг. Никакого орднунга в английских школах нету. Это не Германия. Орднунг в Германии. А в Англии хамство и воровство. И если вы хотите представить себе быт английских частных школ – вот этих всех пансионов, детдомов, там, и т.д., ну это вот Советский Союз, это одно государство, реально. Это всё вот оно оттуда и идет.

И я считаю, что вот отрывок бытия этой школы нужно ввести в русские школьные учебники и читать их, чтобы дети понимали, где они учатся, в каком государстве и насколько наша система образования, даже испорченная Советским Союзом, лучше, чем тот ужас, который был в Англии и который в той или иной степени, естественно, там продолжается.

Воспоминания о любимой школе Оруэлла:

«Почти отовсюду лезет какая-нибудь гадкая деталь. Например, кашу мы ели из оловянных мисок, под загнутыми краями которых всегда скапливалась ленточками и шелушилась засохшая овсянка. Сама каша содержала столько комков, волос и загадочных черных крупинок, словно эти ингредиенты входили в кулинарный рецепт. Без предварительного исследования приступать к поеданию овсянки было опасно. А гнусноватая вода в бассейне длиной футов 15? В ней по утрам плескалась вся школа, и сомневаюсь, что воду там меняли очень часто. А вечно влажные полотенца, пованивающие сыром? А редкие зимние визиты в местную баню, куда мутную морскую воду накачивали прямо с пляжа, возле кромки которого я как-то видел плавающее на волнах человеческое дерьмо? А запах пота в раздевалке возле невычищенных от сальной грязи ванн, уступающих разве что шеренге обшарпанных туалетных кабиной с дверями без каких-либо задвижек, так что едва сядешь – кто-нибудь к тебе непременно вломится? Нелегко мне вспоминать школьные годы без того чтобы вмиг не шибануло чем-то противным и зловонным: смесью потных чулок, грязных полотенец, достаточно ощутимо веющего по коридорам запаха фекалий, вилок с окаменевшими навек, застрявшими между зубцов остатками жилистого бараньего рагу и грохот дверей в уборных, и дребезжание дортуарных ночных горшков».

Вот это английская школа. Школа. И нельзя сказать, что она была какая-то особая и особо грязная такая вот. Она была чистой. Она была чистая для англичан. А для мальчика с французской кровью она была вот грязновата-с.

Естественно, в этой школе он столкнулся со всеми прелестями и социальной структуры. Потому что он учился в этой школе на половинном пансионе. То есть платили за него в два раза меньше, потому что он был способным мальчиком. А это подчеркивало, значит, его непринадлежность к высокому классу. Вот, над ним как над нищим надсмехались, третировали. И он потом писал, что величайшую ошибку совершают небогатые родители, которые отдают своих детей в слишком дорогие школы: они подвергают их унижениям.

Я почерпнул для себя важную новую информацию, она легла вот в ту мозаику, которую я составлял – английскую мозаику вот жизни этого замечательного народа. Но мне казалось, что это не так. Но вот Оруэлл... Я думал, может быть, но мне казалось, что нет. Но Оруэлл сказал, что да, вот так оно всё и было. Дело в том, что, естественно, там избивали на законных основаниях учителя учеников. Но не трогали богатых. Богатые – часть, там, 20%, это богатые ученики, 15-20%, их никогда не трогали. Всегда были с ними отменно вежливы. И ну вот такое было социальное неравенство – урок социального неравенства, что одним одно, а другим другое. И вот эта система, она, кроме всего прочего, была, поскольку это англичане, она была бессистемной. То есть за одно и то же, за один и тот же проступок была совершенно разная реакция. Это, конечно, худшее, что можно придумать в педагогике. То есть ребенок добился какого-то замечательного результатам, там, хорошо сдал экзамен и т.д., он ожидает какого-то поощрения, а у учителя плохое настроение – пасмурно сегодня что-то – и он ничего ему не говорит. И по этой же причине может на него накричать, наорать и т.д. А с другой стороны, может быть, и какой-то явный проступок – ребенок сам понимает, что виноват, он ожидает, что его накажут. А его не только не наказывают, а еще и говорят: «Ну ты вообще крутой!» Там, стекло разбил. «Ну ты вообще! Молодец, я сам такой в детстве был». И вот так воспитывали детей. И легко понять, откуда появляются все эти особенности знаменитые английского характера.

При этом все-таки основой воспитания была дрессура. Дрессура. И учителя, они умели не только наказывать, бить, но и поощрять. И быть очень милыми, симпатичными. Там учитель мог, например, пригласить ребенка к себе домой из частного пансиона, угостить его пирожным, сыграть с ним в шахматы или поставить ему какую-то там граммофонную пластинку послушать, что для того времени было очень и очень круто. И были разговоры по душам какие-то, была мотивация. И в целом Оруэлл был на хорошем счету, потому что надеялись, что он, что и произошло, что после окончания этой школы он поступит в Итон. А если он поступит в Итон, об этом можно говорить, это хорошая реклама для этого учебного заведения, для которого, конечно, поступление в Итон по его классу было чем-то экстраординарным.

Вот, а Оруэлл, Джордж маленький, он готовился к поступлению, зубрил, сдавал все экзамены. И вот надеялись, что... Поэтому, конечно, его там били-били, но его одновременно и поощряли. Поощряли. Но тем не менее в целом вот он запомнил о школе то, что написал. И, естественно, когда он написал, это было невозможно опубликовать в Англии. Его эти воспоминания были опубликованы только после его смерти в Америке и с измененными всеми названиями, именами и т.д. И полностью в Англии это произведение было опубликовано только в 2000 году. Вот такая степень английской цензуры в этой области.

Оруэлл поступил в Итон, проучился там несколько лет. Это, конечно, был огромный успех. Но он полностью выложился в этих подготовительных экзаменах. И для него Итон был... Это такой приз, и он там ничего не делал фактически, отдыхал, был оболтусом и кончил одним из последних это заведение. И не смог дальше образование продолжать. То есть там он планировал гипотетически поступить в Оксфорд, но даже не сдал экзамены. Не попытался сдать экзамены. Этому есть какое-то, наверное, объяснение еще. Видимо, там что-то такое вот произошло – какой-то проступок, может быть.

Относительно Итона он, конечно, ничего уже не говорил. Но ясно, что, ну, это такая же помойка. Такая же помойка. Он сказал несколько вещей только об Итоне так, вскользь. Но и этого для неглупого человека вполне достаточно. Он сказал, как принимают новичков в Итоне. Ну, во-первых, его заставили подняться на стол и... Встать на стол и начать кривляться. Он кривлялся. Вот. Но оказалось, что кривлялся хорошо. Он пропел какую-то песенку там, типа «В саду у дяди Вани». Такую, блатную какую-то. Ну, показалось интересно. Там ему поаплодировали старшеклассники, сказали: «Ну молодец». Вот. А те, кто не проходил, от них требовалось что угодно там. То есть, ну, что-нибудь станцевать, там, встать на руки, там, фокус какой-нибудь показать, еще что-нибудь. Вот. Кто был неинтересен, того ошикывали, кидали в него ботинками, огрызками яблок, там, в общем, и т.д. Вот это первое. А второе – ночью, вот, там всех новичков раскладывали и пороли. Пороли сами ученики. Пороли сильно, по-взрослому. Это была вот така�� прописка в камере. В Итоне. В Итоне! Это самое привилегированное учебное заведение. Тут можно было себя утешать только тем, что пороли уже всех. Ну, может быть, принца Чарльза там не пороли, но вот всех остальных пороли. То есть там если в этой школе Святого Киприана, там, значит, была такая цветовая дифференциация: одних били – других не били, то в Итоне били всех. Били, естественно, и преподаватели, и сами ученики. Ну, это то, что сказал Оруэлл. О других обрядах он, естественно, ничего не говорил. Но можно себе представить. Если эти два, то, как по двум зубам там саблезубого тигра, можно представить и весь организм.

Существует английская игра такая, особая, редкая, которую играют только в Итоне. Вокруг нее какой-то ореол. Правила ее совершенно неизвестны. Там становятся две группы вдоль стены – и нужно мяч прокатить вдоль стен до какого-то определенного пункта. Вот, она называется там «итонский пристенок», или «итонское регби», ну, разные есть название. И Оруэлл, он ничего не сказал о правилах этой игры. Но в целом он ее охарактеризовал так: «Эта игра основана на ненависти, зависти, хвастовстве, нарушении всех правил и садистском насилии». Ну то есть там, я так думаю, что кусали друг друга за задницы и крутили, откручивали яйца там друг другу. Ну это такая английская игра. Причем он знал, что говорил, потому что был очень хороший игрок в эту игру. И сохранилась вот фотография в форме игрока. А почему хорошо играл? Он был здоровый. Он, когда был маленький мальчик, он походил, скорее, такой был увалень, походил на маленького Черчилля в матросочке. Вот. А потом в подростковом возрасте он вымахал, превратился в дылду. И это было очень важно. Его, конечно, в Итоне спасало две вещи от травли. Первое – то, что он очень хорошо знал французский язык, а это считалось комильфо. То есть нужно было хорошо знать французский и знать латынь и греческий. Причем не какие-то там конкретные особо произведения, а особый чтобы был выговор. И на этом была основана система внутренних паролей. А во-вторых, поскольку он был здоровый, то его в той или иной степени принимали за своего, потому что, кроме всего прочего, существовало в Англии очень четкое разделение на аристократов и простолюдинов по росту. Плохо питались низшие и средние классы. А аристократы – они жрали там, значит, ростбифы и т.д. И они просто быстрей физически развивались, занимались спортом. И аристократа можно было отличить просто по росту. А по росту Оруэлл, как раз он, скорее, был аристократом.

И вот, кстати, тут можно посмотреть всякого рода фотографии Оруэлла и обратить внимание на то, что большинство этих фотографий – это фотографии с каких-то официальных документов, пропусков, личных дел либо фотографии в каких-то коллективах – военных коллективах, спортивных коллективах, ученических коллективах. То есть это вот социализм. Поэтому, когда спрашивают, как вот Оруэлл, англичанин, он так хорошо воспроизвел в «1984» реалии социалистического мира, мира коммунистического, вот потому и воспроизвел.

Пойдем дальше. После окончания Итона... И вы никогда бы не догадались про это, если бы не знали. Может быть, кто-то из вас, конечно, и не знает. Но я уверен, что многие из вас, конечно, знают основные этапы жизни Оруэлла, потому что это человек очень известный. Он стал полицейским в Бирме. То есть после Итона он уехал в Бирму и стал там полицейским офицером. Вместо получения высшего образования и т.д.

На самом деле эта должность, она были нетривиальная. Он должен был сдать экзамен, вот. И когда он служил в Индии, ну, Бирма – это часть Индии тогда считалась административно, он, допустим, знал кроме основного бирманского языка, знал еще и два каких-то диалекта горных племен. То есть подготовка была серьезная. Фактически там школа работы с агентурой. Это должность не только полицейского, но и должность разведчика и контрразведчика.

Например, только на вступительном экзамене в эту полицейскую академию, так сказать, там были вот такие задания. Например, человеку говорилось: «Вот напишите, пожалуйста, письмо воображаемому родственнику, где вы рассказываете о своей службе». Вот. То есть это, значит, это такой тест на понимание того, кому, что, как, где, зачем и для чего говорить. То есть это тест на работу разведчика.

В Бирме молодой человек, а он туда уехал – ему было 19 лет, он стал жить как аристократ. У него дома было несколько слуг – один ему готовил еду, второй занимался его одеждой, третий там убирал за ним и т.д., содержал в порядке помещение и был доверенный слуга, который его будил по утрам. Вот. По утрам он его будил очень деликатно – он чесал перышком ему пятку. Вот. И этот же слуга поставлял ему несовершеннолетних девочек – бирманок, которых у него было очень много, там многие были девственницы. А девственницы, конечно, очень ценились, кроме всего прочего, потому что заразу не подхватишь. И вот, в этот период он, наверное, и стал, получил первый там гетеросексуальный опыт. Потому что, конечно, гомосексуальный опыт, как вы понимаете, он получил в Итоне. Потому что порка – это был только... Там ночью порка, там, новичков – это было только начало процесса. Это, деточки, Англия.

В это время он еще не писал произведения, но, конечно, он много читал. И кроме какой-то жизни такого типичного офицера – то есть пьянство, там, кабаки и т.д., и рутинная служба, у него были какие-то духовные интересы – он читал книги, познакомился с творчеством Толстого, который, несомненно, на него оказал очень большое влияние. В дальнейшем он опишет службу в Бирме в ряде рассказов, заметок. Они очень интересны и показательны, потому что Оруэлл – человек очень талантливый, конечно. У него есть рассказ – я вам советую прочитать – замечательный рассказ, который очень много говорит о жизненной ситуации просто образованного англичанина того времени. Рассказ называется «Как я убил слона».

Он такой, трагикомичный. То есть он был полицейским – и там сказали, что в каком-то селении взбесился слон, его надо убить. Он приехал, ничего там такого не увидел. Решил, что его обманули. А местное население, оно англичан ненавидело, боялось и ненавидел. Подумал, что его разыграли, разозлился. И тут увидел раздавленного какого-то индуса этим слоном. Ну и потом нашел самого этого слона, который, в общем, довольно тихо там стоял, но сзади напирала толпа местных и говорила, что надо его убить. И, в общем, он стал в него стрелять, но, куда стрелять, он не знал. Вот. Он стрелял много раз, а слон еще не умер. Ну, в общем, такая история, связанная с какой-то фантасмагорией, с такой вот, смущением человека тем, что он занимается каким-то не своим делом, с какой-то сюрреальной ситуацией.

Ну представьте себе, вот Антон Павлович Чехов, которого очень любил, естественно, Оруэлл, Антон Павлович Чехов – вот он бы стал полицейским и вот, значит, это... Слона там какого-то стал убивать. Ну это вот абсурд. А в таком абсурде и жили несчастные англичане, потому что они создали колоссальную империю на всех континентах. Там требовалось огромное количество квалифицированных каких-то специалистов, и этих специалистов они набирали из кого только можно – в метрополии. И давали им огромные совершенно преференции, огромные деньги платили. Уровень жизни обеспечивали необыкновенно высокий. Они за эти приманки были вынуждены этим заниматься, работать. Но занимались не своим делом и занимались саморазрушением, и у них в голове как-то сильно всё переклинивало. Потому что, согласитесь, ну вот мы сейчас несколько этапов жизни Оруэлла берем. Да? Ну вот рождение в Индии – это можно даже игнорировать, поскольку он оттуда выехал практически грудным ребенком. Но все равно это опыт жизни его отца и его матери. Потом вот эта школа какая-то католическая, потом это вот... Английские школы. И вдруг Бирма, полицейский, слон. А что дальше? Никогда не догадаетесь.

Что было с Оруэллом дальше? Вот он пять лет там убивал слонов, там, значит, полицейским в Бирме. А что произошло дальше?

Ну, кстати, еще есть хороший рассказ. Он подражательный. Он написан под влиянием континентальных писателей, в том числе Льва Толстого. Но там есть очень один такой пронзительный английский эпизод. В ведении Оруэлла находились тюрьмы, заключенные и казни в Бирме. И вот он описывает, как он участвовал в казни местного жителя. Его должны были повесить. Его повесили. Там всё это описывается очень так сильно. А потом, когда его повесили, к Оруэллу подходит метис, тоже служащий в полиции. Вообще там много очень интересных деталей. Я вам советую... Очень небольшой рассказ, но советую прочитать. Например, когда Оруэлл вошел, палач его встретил поклоном, он поклонился. Вот этот мелкий служащий, полицейский, он в таком вальяжном тоне сказал: «А вы знаете, что сделал наш друг незадолго до казни?» Он, говорит, у себя в камере там обделался. Вот это вот выражение «наш друг», такое фамильярное и одновременно отстраненное. Это типичная Англия. Вот такие вот англичане. То есть «наш друг» - это... Он же не человек. «Наш друг» - это «дружок». Это такая собачка. Ну, ее придушили. Ну вот...

Оруэлл уехал из Бирмы через пять лет, хотя контракт там подписывался на 20-25 лет. Уехал из Бирмы, приехал в Англию. И вот тут наступает первый такой серьезный сбой, первая такая проверка на вшивость всех его биографов. Они все несут какую-то околесицу. Официально этот эпизод его жизни интерпретируется следующим образом. Что он решил стать писателем. Решил стать писателем, поэтому уволился из полицейских, приехал в Англию, переоделся в бомжа и стал ходить по лондонским ночлежкам, чтобы собирать материал. Очень может быть. Ну почему бы ин нет? Но в свете того, что человек пять лет был бирманским полицейским, полицейским английской колонии, который в том числе занимался шпионажем и контршпионажем и при этом еще формально он был на службе в полиции до середины следующего года, а это был год 1927-й, то логичнее предположить совершенно другое. Что он не собирал материал, а он выполнял задание, потому что он перешел работать из полиции в «Интеллидженс Сервис». И в качестве сотрудника разведшколы он занимался вот такими практическими занятиями.

Он это потом как-то описывает и описывает очень интересно. Вот, например, он описывает посещение какого-то ночлежного дома – там тоже грязь, вонь, так же как вот в этой школе Святого Киприана. Вот он говорит, что неплохо было бы вообще вымыть эти душевые, там ему говорят: «Рыло не крючь, сволочь, там, давай, знаешь, полезай туда!» Вот. Ну он, значит, засыпает. И вдруг просыпается от песенки, которую ему на ухо напевает какой-то молодой человек. Открывает глаза, видит оборванного, опущенного человека. А он ему говорит: «А я знаю, что вы из нашей школы, из Итона». И называет ему там пароль. Ну и сама песенка – тоже это такой пароль. Вот. То есть либо еще один такой бедолага с заданием, либо просто человек, который... За ним... Его послали последить, посмотреть, как он там – справляется или нет. То, что там-то он отчет напишет – ну со стороны человек должен проконтролировать.

Вот почему-то эта мысль, она относительно сотрудника бирманской полиции, почему-то она никому в голову как-то вот не приходит, ее упорно не видят.

А после этого Оруэлл уезжает на два года в Париж. И ведет там жизнь какого-то вообще опустившегося и нищего человека, что очень странно, потому что, ну, допустим, то, что касается Лондона, объясняется, что он просто собирал материал и придуривался, то есть специально купил у старьевщика какую-то одежду, вот, жил там у родителей и т.д. И вот просто там собирал материал. А в Париже, говорится, что он действительно бедствовал, голодал, падал в голодные обмороки. И непонятно, как мог падать в голодные обмороки человек, который, ну, он сам принадлежал, так сказать, к нижней части, но тем менее среднего класса. И конечно, у него были существенные сбережения от службы в бирманской полиции. А там речь шла буквально что вот он говорил: «Нет денег купить пачку сигарет». Или вот: «Я мечтаю о буханке хлеба, вот не могу купить там». И т.д.

И вот он расписывает свои злоключения. И при этом еще в Париже живет его тетка родная, к которой он там приходит и с ней общается и т.д. И вот он два года живет в Париже. Якобы, там работает на дне, работает посудомойкой, каким-то ночным там сторожем и т.д. Все эти описания абсолютно фантастические. То есть видно, что человек не работал ни одного дня! Вот, если мы возьмем воспоминания Алексея Максимовича Горького, то там видно, что вот Горький реально, он там описывает свои эти приключения – «В людях», там, «Мои университеты», «По Руси», что он работал. Работал в общей сложности он за несколько лет два месяца – в одном месте день поработал, в другом – но работал. Работать ему очень не понравилось. Он был сыном купца, нагулял себе в детстве еще мясище. Вот есть такая фотография – мордатый такой, хамоватый парень, который на пирогах с мясом, так сказать, поднялся, на кулебяках. Вот. И ему там с дивана-то подняться тяжело, а там работать где-то тоже – посудомойкой или там в иконописной мастерской, или булки печь там какие-то, ну это тяжело. Ему это очень не понравилось. И Горький всю жизнь описывал элементарную физическую работу как страшную, фантастическую, нечеловеческую какую-то каторгу. Но человек там поработал один день грузчиком. Ну что такое грузчик? Ну, студенты там грузчиками подрабатывали в советское время – там разгрузить вагон, получить к стипендии деньги. Ну и чо? Ну, конечно, работа довольно тяжелая. Но... А он описывает, что это люди – они там по 120 кг что-то несли, их эти мешки вдавливали в землю, у них кишки наружу вываливались. Если он описывал работу мальчиком, то с каким-то чудовищными побоями, несправедливостями, с голодомором каким-то. То есть для него любая работа по себе была адом. Он, конечно, никогда в жизни, потом он гвоздя не вбил. Это абсолютно для него... Ну есть люди, богатые люди, они занимаются каким-то там рукоделием. Да? Ну, человек делает какие-нибудь кресла плетеные или выжигает по дереву еще. Ну вот, Горький – его единственное занятие: это вот он любил костры жечь. Везде он собирал щепки, всё. И поджигал. Вот это он мог. Все остальное ему казалось чем-то таким невероятным, испытанием, адом. Адом.

Ну вот про что он писал в рассказах, какие-то реалии, там веришь. Они очень утрированные, они до невозможности сгущены, но в принципе они похожи на правду. У Оруэлла, когда он описывает быт, допустим, посудомоек во французском ресторане, ну это описано, во-первых, бездарно, а во-вторых, это, ну, бред какой-то. Ну вот он говорит, что там работают по 17 часов в сутки. Ну никто 17 часов в сутки, конечно, даже в лагере работать никогда не будет – невозможно. Вот, он описывает, что это какая-то чудовищная работа, конвейер там без остановки. На самом деле, естественно, в ресторане работа, она очень рваная. Там есть моменты, когда много посетителей, это вечер, особенно выходные дни. А в будни, днем там – ну, всё достаточно, так сказать... Часто периоды просто безделья - никого нет. И он описывает, допустим, эту работу посудомойки, что там какой-то гвалт стоит, все ругаются, дерутся и т.д. Ну им некогда ругаться, драться и т.д. Это работа. Дерутся после – выпьют и дерутся. Любой человек, который работал, он понимает, что в обстановке перманентных скандалов работа не ведется. Ну, это, может быть, какой-нибудь аврал – не знаю, работа там пожарников, может быть, они кричат, спасают людей. Но это не... Обычная работа – это не аврал. Ну и он описывает такие позорные уже вещи, что там какой-то, значит, официант – он выжимал половую тряпку в дорогой суп посетителям и т.д. Ну такие страшилки подростков о McDonald's. Вот. Видно, что всё это высосано из пальцев. И странно, что литературоведы, специалисты по творчеству Оруэлла, не задают себе вопрос: чем же занимался этот человек в Париже на самом деле? И второе: а почему вот он написал такого рода нелепые, отвратительные вещи?

Кстати, там вот в этом произведении, посвященном этому пребыванию на дне, он описывает каких-то русских эмигрантов, белогвардейцев, в очень сниженном таком виде, что была какая-то антикоммунистическая лига там и туда его привели, они у него заняли 5 франков и убежали. То есть там вся вот эта лига – она была создана, было снято помещение и т.д., только для того чтобы у него там украсть 5 франков. Ну, всё довольно странно. Единственное, там есть, в этих воспоминаниях, нормальный эпизод, он жизненный, скорее всего, так и было. Этот эпизод как раз показывает глубоко французскую природу его – Джорджа Оруэлла.

Он познакомился в Париже с проституткой – она ему очень понравилась. И он ее пригласил к себе жить. И она его обворовала – и украла у него все деньги. И он об этом вспоминал. Довольно большую для него сумму она взяла. Вот. Он как-то забыл, что он там... У него этих денег не было. Или стал говорить, что денег как раз и не было после того, как украла. Но он сказал, что... Да я, говорит, особо и не жалею. Она такая милая... Это абсолютно не английский тип поведения. Чтобы англичанин так написал – это невозможно. Она такая милая – это француз. Французское отношение к девицам легкого поведения. Ну вот такая стерва, конечно, да, но вот такая, ну, такая зверушка симпатичная, лисичка такая.

Ну что же, на этом, наверное, мы закончим первую часть. Не знаю, насколько я вам интересно рассказывал. Я пытался быть забавным. Впереди у нас еще половина биографии Оруэлла и разбор двух основных его произведений, которые, конечно, надеюсь, читали. А если не читали или давно не читали, то, может быть, вот за это время и прочитаете, перечитаете. Это «Ферма животных» и великий «1984».

Подписывайтесь на наш канал – Ютуб-канал. У нас до сих пор не так много подписчиков. Для нас подписка очень важна. Поэтому, если вы зашли просто посмотреть, это не пустые слова. У нас очень часто бывает количество просмотров гораздо больше числа подписчиков. Пожалуйста, подпишитесь, если, естественно, вам показалась наша лекция интересной и любопытной. Не забывайте о донате, подписывайтесь на наш Патреон-канал. И хочу напомнить, что 16 числа, 16 ноября в 18:00 в библиотеке им. Некрасова, которая находится на Бауманской, у меня будет встреча с читателями, посвященная выходу моих новых книг. И надеюсь, там будет стрим. Я туда приглашаю всех участников Патреона. Но не всех желающих, потому что время, место ограничено. И даже сейчас вот уже, если брать количество заявок, мы там с трудом, наверное, разместимся. Но, надеюсь, все смогут поместиться. В дальнейшем, если будет удачный опыт, может быть, в конце года я хочу сделать такую большую уже встречу на несколько сот человек.

Большое вам спасибо за внимание. До новых встреч!

Лекции из цикла о Джордже Оруэлле:

[[075. Джордж Оруэлл. Диалектика английского социализма (начало)]]

[[076. Джордж Оруэлл. Диалектика английского социализма (продолжение)]]

[[077. Джордж Оруэлл. Диалектика английского социализма (окончание)]]